Книги про революцию 1917

12 книг о Гражданской войне в России

Революции 1917 года (Февральская и Октябрьская) и последовавшая за ними Гражданская война — кровавое и трагичное время в истории России. Миллионы человек погибли, миллионы были покалечены, миллионы оказались лишены родины или свободы. «Русь слиняла в два дня», — писал Розанов. На ее место пришел Советский Союз с принципиально иной идеологией и политикой.

Уже в начале 20-х годов появились первые романы и повести о Гражданской войне. Авторы этих произведений, как правило, сами были либо активными участниками, либо свидетелями тех событий.

Часть из них имела ярко выраженную идеологическую окраску (вроде образцово-показательных книг Фадеева, Серафимовича или Фурманова), но некоторым писателям удалось избежать «агиток» и создать настоящие шедевры русской литературы, не просто задокументировать происходящее, но осмыслить произошедшие со страной кровавые перемены. Большинство авторов поплатилось за это жизнью.

Мы отобрали 12 художественных книг о Гражданской войне.

Тихий Дон. Михаил Шолохов

«Тихий Дон» — один из главных русских романов прошлого века. И одна из главных литературных загадок. Вопрос о том, сам ли Шолохов написал его, все еще поднимается исследователями его творчества.

Именно за эту эпопею писатель получил Нобелевскую премию по литературе с формулировкой «За художественную силу и цельность эпоса о донском казачестве в переломное для России время».

Роман, бесспорно, является самым известным произведением о Гражданской войне, а образ главного героя, Григория Мелехова, стал своеобразным символом того кровавого и противоречивого периода отечественной истории.

Доктор Живаго. Борис Пастернак

«Доктор Живаго» — роман о начале XX века, о революции 1905-1907 годов, за которой последовала Первая мировая война, Февральская и Октябрьская революции. Роман заканчивается грозным предзнаменованием Второй мировой и ГУЛАГа, однако центральное место здесь занимают роковые события 1917-го.

Несколько семей, несколько сословий и история одного талантливого человека, который побывал и среди белых, и среди красных, потерял двух любимых женщин и медленно сходил с ума вместе со своей страной, повисшей между прошлым и будущим.

«Доктор Живаго» метафоричен, и именно за это пострадал Борис Пастернак, так и не сумевший окончательно оправиться от травли, начавшейся после публикации произведения за границей и присуждения ему Нобелевской премии по литературе (от которой писатель был вынужден отказаться).

Белая гвардия. Михаил Булгаков

Первый роман Михаила Булгакова и одно из немногих произведений, точно описывающих события Гражданской войны на Украине. «Белая гвардия» стала реквиемом русской интеллигенции и тому укладу жизни, в котором существовала семья Булгакова и его друзья.

Почти у каждого персонажа этой книги есть свой реальный прототип. Даже дом, где живут Турбины — это тот же дом, в котором жили Булгаковы до 1918 года. Отдельным героем здесь выступает полумистический революционный Киев, который на протяжении всего романа называется просто «Городом».

Хождение по мукам. Алексей Толстой

Трилогию «Хождение по мукам» Алексей Николаевич Толстой создавал более 20 лет (с 1919 по 1941). Работу над «Сестрами» он начал в эмиграции, «Восемнадцатый год» и «Хмурое утро» написал уже по возвращении на родину.

В первой книге отразилась жизнь русской интеллигенции Серебряного века: литературные кружки и салоны, споры писателей и поэтов, будни Петрограда, Москвы, Самары и других городов страны в 1914–1917 годах. Второй и третий романы цикла посвящены событиям Гражданской войны.

Вместе с героями Толстого читатель скитается по залитым кровью просторам России и Украины, встречается с Нестором Махно и его анархистами, находится рядом с генералом Корниловым в день его убийства, наблюдает за штурмом Екатеринослава и становится очевидцем многих других событий тех страшных лет.

Писателю удалось создать по-настоящему эпичную панораму жизни страны в один из самых сложных периодов отечественной истории.

Конармия. Исаак Бабель

38 рассказов, вошедшие в знаменитую «Конармию», основаны на реальных событиях. По сути, это литературная переработка дневника Исаака Бабеля, который он вел во время службы в Первой Конной армии.

Сборник рассказывает о поражениях и победах, о нелегкой жизни в походе и героизме людей, объединенных общей идеей. Бабель не стал приукрашивать реальность, поэтому сочувствовать в книге приходится обеим сторонам конфликта.

Важно, что против публикации «Конармии» был легендарный командарм Семен Будённый, возглавлявший подразделение во время похода в Польшу.

Главный герой сборника — литературное альтер-эго Бабеля — еврей, взявший фамилию Лютов, но не скрывающий своего происхождения.

Солнце мертвых. Иван Шмелёв

В центре романа известного русского писателя-эмигранта, автора «Богомолья» и «Лета Господня», лежит противостояние в Крыму. Его «Солнце мертвых» называют одним из самых правдивых и страшных произведений о Гражданской войне в России.

Шмелёв собственными глазами видел зверства, которые творили большевики с разбитыми войсками генерала Врангеля и местными жителями во времена Красного террора. Тогда же был расстрелян 25-летний сын писателя. Самому Ивану Сергеевичу чудом удалось спастись.

Он бежал с полуострова в Москву, а в 1924 году навсегда уехал из страны.

Голый год. Борис Пильняк

Борис Пильняк — один из наиболее ярких советских писателей 20-30-х годов. В 1938-м он был расстрелян, пав еще одной жертвой Большого террора.

Именно его перу принадлежит один из первых романов об Октябрьской революции и Гражданской войне, знаменитый «Голый год», в котором автор показал столкновение старого мира с новым.

Читается эта книга тяжело в силу ее стилистических особенностей, но писателю удалось передать дух того страшного и противоречивого времени, перемоловшего как жертв, так и палачей.

Россия, кровью умытая. Артем Весёлый

Артем Весёлый (настоящее имя Николай Кочкуров) родился в один год с Олешей, Набоковым и Платоновым. По стилистике своих работ был близок к Пильняку.

Самым известным его произведением считается роман «Россия, кровью умытая», название которого говорит само за себя. Весёлый воевал на деникинском фронте, затем некоторое время служил чекистом, так что с материалом у него проблем не возникло.

Как и Пильняк, писатель был арестован и расстрелян. Репрессиям подверглись и его ближайшие родственники.

Щепка. Владимир Зазубрин

Повесть «Щепка» посвящена трудовым будням расстрельной команды чекистов во времена Красного террора. День за днем, на протяжении многих месяцев они с утра до вечера «ликвидируют» в подвалах «беляков», «буржуев», попов, дворян и других «врагов революции».

Палачи не жалеют ни женщин, ни детей, ни стариков, их одежда пропахла порохом и кровью, а сами они буквально валятся с ног от усталости к концу рабочего дня.

Их деятельность держится в строжайшей тайне, и лишь иногда из ворот ГубЧК в сторону поля выезжает неприметный грузовичок с закрытым кузовом…

Эта страшная повесть была написана в 1923 году. В ее основу легли реальные рассказы сибирских чекистов, которые приводили в исполнение приговоры тройки. По иронии судьбы, Владимир Зазубрин сам стал жертвой сталинских палачей. В 1937-м писатель был расстрелян.

В 1992 году на экраны вышел совместный российско-французский фильм «Чекист», в основу которого легла повесть «Щепка» (слабонервным лучше не смотреть).

Салон-вагон. Андрей Соболь

Андрей Соболь — один из забытых авторов 20-х годов. В его бурной биографии были аресты и ссылки, попытка вступить во французский Иностранный легион и комиссарство в период Временного правительства.

Он покончил с собой в 1926 году, застрелившись у памятника Пушкину в Москве. Лучшим его произведением считается повесть «Салон-вагон», в котором показано разочарование Революцией и бессилие ее участников остановить бессмысленную бойню.

Уже в 1928 году все произведения Соболя были признаны упадническими и не переиздавались в СССР.

Конь Рыжий. Алексей Черкасов и Полина Москвитина

«Конь Рыжий» — вторая часть эпической трилогии «Сказания о людях тайги», написанная Алексеем Черкасовым и Полиной Москвитиной в 1972 году. Книга является прямым продолжением романа «Хмель», в котором рассказывается о жизни сибирских старообрядцев в XIX и начале XX века (до 1917-го).

«Конь Рыжий» охватывает события, происходившие на юге Енисейской губернии во времена Гражданской войны.

В нем описаны революционные Красноярск и Минусинск, расправа колчаковцев над железнодорожными рабочими, кровопролитная борьба крестьян с белым казачеством, террор и грабежи Чехословацкого корпуса и многие другие страшные события тех лет. В основе сюжета лежит история таштыпского казака Ноя Лебедя, принявшего сторону красных в братоубийственной войне.

Отдельного упоминания заслуживают обстоятельства знакомства авторов. В 1942 году Алексея Черкасова арестовали по 58-й статье. Писатель сидел в Минусинской, Абаканской и Красноярской тюрьмах.

Его собирались расстрелять, но в последний момент признали невменяемым и отправили на принудительное лечение в психиатрическую больницу. По долгу службы цензор НКВД Полина Москвитина читала его переписку.

Ее так потрясли его письма к матери, что она решила пойти в клинику и лично познакомиться с Алексеем Тимофеевичем. Так начался их роман. Через год Москвитина добилась освобождения Черкасова и они поженились.

Старик. Юрий Трифонов

Дон, казачество, продразверстка и кровь. Много крови. Тема Гражданской войны — одна из ключевых в творчестве Юрия Трифонова, сына репрессированного революционера.

Главный герой романа «Старик», комдив РККА Сергей Кириллович Мигулин, сперва успешно воюет за власть советов, но затем вступает с ней в конфликт, за что расплачивается своей жизнью. Не спасают его ни боевые заслуги, ни высокая должность.

Примечательно, что действие романа начинается с описания жаркого лета 1974 года, когда Подмосковье было охвачено торфяными пожарами.

Источник: https://eksmo.ru/selections/12-knig-o-grazhdanskoy-voyne-v-rossii-ID10518220/

Новые книги про 1917 год

11 января 2017История

Как не могли договориться власть и общество, что́ о революции думали рабочие, как ее воспринимали в действующей армии — и другие книги про 1917 год, которые советует сооснователь книжного магазина «Фаланстер»

Автор Борис Куприянов

Когда тема обеих революций ушла из официальной повестки, исследователи смогли сконцентрироваться на науке, а не на политике.

Несколько книг, вы­шед­ших в последнее время, не навязывают конструкты, не дают одно­знач­ных оце­нок, а пытаются восстановить контекст.

Основываясь на дневниках, вос­по­минаниях, периодических изданиях, документах, историки разбира­ются с важ­ными явлениями и событиями 1917 года.

Давид Мандель. «Петроградские рабочие в революциях 1917 года (февраль 1917 года — июнь 1918 года)». Издательство «Новый хро­нограф». М., 2015

Имя Давида Манделя связано с амстердамским Международным институтом исследований и об­ра­зования (IIRE) — авторитетнейшей ор­га­ни­зацией, занимающейся изучением мирового рабочего дви­же­ния. Автор рассматривает отношение петро­град­ских рабочих к событиям 1917 года.

Отноше­ние это ме­нялось со временем, постоянным оно вовсе не бы­ло. Раньше рабочих представляли либо бес­по­мощ­ной недалекой массой, которой легко ма­ни­пу­ли­ро­ва­ли проходимцы, либо не­сги­баемыми бор­ца­ми, объединенными единым порывом.

Разу­ме­ется, на деле в 1917 году квалифицированные рабочие, фабричные и заводские (между ними су­ще­ству­ет принципиальная разница), не проявляли ни единодушия, ни наив­но­сти. Ман­дель рассматривает настроения, симпатии и их динамику в раз­ные момен­ты это­го года.

Его исследование основано на разнообразном, ценнейшем, ред­ком ма­териале. Документы, донесения, воспоминания…

Единодушия у рабочих не было, зато были определенные политические при­стра­стия. Среди рабочих были представители почти всех политических взгля­дов и движений. Однако Мандель отмечает, что вскоре после Февраля (под­дер­жан­ного большинством) в среде рабочих появляется разочарование в ре­во­лю­ции.

Долгожданное Временное правительство не смогло улучшить по­ло­же­ние рабочих. Напротив, новая власть продолжала относиться к про­мыш­лен­ным рабочим не как к классу, но (как и старая) как к таким свое­об­раз­ным кре­стья­нам, не понимая и не соотнося их со своими интересами и зада­ча­ми.

Вре­мен­ное правительство стало безответственно давать обещания, даже не за­ду­мы­ваясь об их выполнении.

Однако промышленные рабочие были уже сформированной группой, могли выступать от своего имени и отстаивать свои интересы.

Большевики обладали серьезным влиянием на рабочих, но на заводах были и сторонники Учре­ди­тель­ного собрания, неготовые к диктатуре пролетариата.

1917 год рас­сма­три­ва­ется как история совпадений самосознания рабочих и интересов по­ли­ти­че­ских партий. Совпадение и расхождение этих интересов и определило даль­ней­шую судьбу России.

Федор Гайда. «Власть и общественность в России: диалог о пути политического развития (1910–1917)». Издательство «Русский фонд содействия образованию и науке». М., 2016

Распространенное мнение: революция 1917 года случайна. Набор трагических совпадений привел к масштабным последствиям. «От ничтожной причины — к причине, / А глядишь — заплутался в пустыне, / И своих же следов не найти». Думать так очень комфортно: как минимум не приходится разбираться в этих самых причинах. Наверное, это реакция на советское объяснение революции.

Книга Федора Гайды рассматривает период с 1910 по 1917 год. Автор задался целью проследить от­но­ше­ния между властью и общественностью, ко­то­рые привели к семнадцатому году. В заглавии идет речь про диалог, хотя книга, ссылаясь на тысячи источников, доказывает, что одной из причин краха им­перии как раз и было отсутствие диалога, его практическая невозможность.

Чехарда правительств, дум, отсутствие политической культуры как у верхов, так и у общественности стали препятствием для возможности построения полноценного общества в начале ХХ века.

Автор отмечает замечательный (но далеко не единичный) момент: в 1915 году депутаты думы обращались к верховной власти с предложением разделить всю полноту ответственности за государство в сложный военный период истории. Эти заявления центристов были безответственным популизмом. Кризис тотального непонимания про­дол­жался и усугублялся.

Власти последовательно отдаляли всех, кто мог бы хоть как-то участвовать в наведении мостов, об­ще­ствен­ность ра­ди­ка­ли­зи­ро­ва­лась и сама уже все меньше хотела диалога.

Федор Гайда скрупулезно рассматривает настроения политизированной части общества, смену мнений власти и пишет книгу о последовательном не­по­ни­ма­нии, а не просто череде случайностей. Кстати, цитата Ходасевича выше приве­де­на неслучайно: автор к каждой главе приводит эпиграф из поэтов Сере­бря­но­го века, находя в стихах отражение тотальной потери коммуникации.

Владимир Джунковский. «Воспоминания (1915–1917)». Т. 3. Издательство им. Сабашниковых. М., 2016

Третий том воспоминаний Владимира Федоровича Джунковского начинается с его отставки с места товарища министра внутренних дел и коман­дую­щего Корпусом жандармов, а заканчивается полной отставкой и назначением персональной пенсии в январе 1918 года. Перед нами прекрасно ком­мен­ти­рованный том воспоминаний.

Джун­ков­ский описывает, как русская армия всего за три года теряет всяческую боеготовность и прак­ти­че­ски полностью разлагается. Начинаются эти процессы вовсе не с отречения и «дозволения младшим чи­нам ездить в трамваях» (оказывается, до февраля 1917 года это было запрещено), а несколько раньше.

Это не вполне ожидаемый взгляд на 1917 год — глазами генерал-лейтенанта действующей армии. Кстати сказать, Джунковский пользовался заслуженным уважением своего 3-го Сибирского армейского корпуса. В сентябре солдатский комитет избирает его на должность командующего.

Владимир Федорович опи­сывает свои повседневные заботы по поддержанию корпуса, но он способен обобщать, его опыт позволяет видеть ситуацию и со стороны.

Биография Джунковского необыкновенна. С 1891 года он адъютант великого князя Сергея Александровича, московского губернатора, убитого бомбой в 1905-м; затем — губернатор Москвы; в 1913 году был назначен товарищем министра внутренних дел и командующим Отдельным корпусом жандармов.

Запретил использовать в качестве осведомителей учащихся, студентов и сол­дат, дабы не «развращать неокрепшие умы» политическим сыском.

Вот его слова о легендарном провокаторе: «Я слишком уважал звание депутата и не мог допустить, чтобы членом Госдумы было лицо, состоящее на службе в депар­та­мен­те полиции, и поэтому считал нужным принять все меры к тому, чтобы из­бавить от нее Малиновского».

В немилость Джунковский попадает не за «из­лиш­ний либерализм», а за донесения об оргиях Распутина в мос­ков­ском «Яре». Просится на фронт, с честью служит, не разделяя заботу о солдате и вы­пол­не­ние воинского долга.

В 1917 году в дневниках много показного недоумения. Не уверен, что опытный царедворец в действительности так удивлялся происходящему. В описании со­бытий, могущих стоить жизни, автор отклоняется от сухого слога, и в за­пис­ках становится заметна весьма язвительная ирония.

Читайте также:  Книги про еду

Судьба Владимира Федоровича Джунковского после революции складывается неожиданно, а некоторые моменты до сих пор не прояснены. После нескольких арестов он оказывается на свободе по личному распоряжению Дзержинского.

Многие историки настаивают на его участии в организации работы ВЧК в ка­честве консультанта.

Некоторые утверждают, что именно он разработал опе­ра­цию «Трест» Операция «Трест» (1921–1926) — операция Государствен-ного политического управления (ОГПУ) Со-ветского Союза по созда-нию фальшивой антибольшевистской орга-низации, которая должна была выявить настоящих монархистов.

. Доподлинно известно, что в конце 1920-х Джунковский с ор­га­на­ми уже не сотрудничает, работает церковным сторожем, смотрителям маяка в Крыму, дает уроки французского. Вернувшись из Крыма в Подмосковье в 1938 году, 72-летний бывший губернатор Москвы был арестован и расстре­лян.

«Россия 1917 года в эго-документах. Воспоминания». Издательство «Политическая энциклопедия». М., 2015

В книгу вошло 24 документа о 1917 годе в России. Эти воспоминания печатаются впервые, написаны они в разных местах и в разное время, принадлежат людям с различным образованием, личным опы­том, положением в обществе, идеологией.

Поч­ти все они — совершенно безвестные очевидцы со­бы­тий.

Тексты структурированы по семи раз­де­лам, объединенным не сходством, а противо­ре­чи­ем, разнонаправленной оптикой: верхи — низы, cто­ли­ца — периферия, фронт — тыл, свои — чужие, жен­щи­ны — мужчины, взрослые — дети, город — деревня.

Составители старались избежать так называемой вторичной памяти, когда автор принимает распространенные идеологические штампы или растиражи­ро­ванные анекдоты за собственные воспоминания. Им предельно важно понять не эмоциональное состояние автора в момент написания мемуаров, а само ощущение 1917 года.

Составители не собираются навязывать нам единое представление, они даже не пытаются показать 1917-й во всем многообразии. Зато они дают необык­но­вен­ную возможность почувствовать очень личные ощущения людей. Пред­ста­вить этот год не высеченной в мраморе последовательностью офи­ци­аль­ных со­бы­тий, а тысячей маленьких, иногда совершенно бытовых происшествий.

Заметно, что и время, и пространство в революционные годы перестает быть линейным (собственно, об этом прямым текстом написано во вступлении).

То, что в 1910-м занимало не больше пяти минут, в 1917-м производится неверо­ят­но долго, по-другому и требует невероятного количества усилий. И «долго» здесь может равняться и часу, и году, и нескольким минутам.

Нагрузка пяти минут «революционных» может равняться напряжению мирных годов. Мол­ние­нос­но может быть принято решение о жизни и смерти —и мгновенно реализовано.

Искусство, История

Ключевые события европейской академической музыки: от Пифагора до Кейджа

Источник: https://arzamas.academy/mag/284-1917

Борис Акунин написал роман о революции 1917 года

Акунин-Чхартишвили. Аристономия : роман. М. : Захаров, 2012.

Георгий Чхартишвили (он же Борис Акунин) написал серьезный роман. Это единственное, что было известно об этой книге. Более — ничего: серый переплет, отсутствие аннотации, странное название.

Аристономия — неологизм даже не автора, а героя — Антона Клобукова, которому довелось родиться в самом конце XIX века. Со всеми вытекающими последствиями.

Начинается роман драматургически. 27 января 1917 года в квартире профессора Марка Константиновича Клобукова (смертельно больного чахоткой) и его жены Татьяны Ипатьевны собираются его бывшие студенты — военный Петр Бердышев, адвокат Аркадий Знаменский, богослов Иннокентий Бах, коммунист Панкрат Рогачев — и спорят о судьбах России.

И тут у почтенного Георгия Чхартишвили перо выхватывает мастер детектива Борис Акунин: после того как гости расходятся, верная жена профессора Клобукова дает ему яду, выпивает яд сама — и оба умирают.

Наступает время действовать главному герою — инфантильному 20-летнему студенту-юристу Антому Марковичу Клобукову.

И он делает массу непостижимых вещей: женится на домработнице Паше; бросает университет; поступает на службу в Чрезвычайную следственную комиссию; непонятно как попадает под арест; ждет расстрела в тюрьме; чудом освобожден приятелем отца Рогачевым; предан женой; растерянный и погибающий, найден приятелем отца Бердышевым и отправлен за границу; в Цюрихе учится на анестезиолога и чуть не становится врачом с редкой профессией — но возвращается в Россию и в Севастополе работает в правительстве Врангеля, пока не встречает красного командира Рогачева, который пристраивает его в красноармейский отряд… — Заметили, что в пересказе преобладает страдательный залог? Пока безвольного героя бросает смутное время, он пытается предельно сторонним взглядом осмыслить происходящее в стране и в своей жизни:

«…есть люди, меньшинство, кто выбирает свою дорогу сам, и есть остальные, кто следует случайным маршрутом, не пытаясь с него свернуть. К какой категории отношусь я? До какой степени эта извилистая тропа — результат моих решений, и до какой — стечение обстоятельств? Я не щепка, которую несет поток неведомо куда».

В попытке осмысления появляется некая «клетчатая тетрадь» с изложенными основами аристономии. Аристономия — это человеческое качество, присущее (с рождения или в результате самосовершенствования) человеку высокоразвитому, аристоному:

«Человека можно назвать аристономом, если он стремится к развитию, обладает самоуважением, ответственностью, выдержкой и мужеством, при этом относясь к другим людям с уважением и эмпатией».

И чем дальше развивается в клетчатой тетради наука аристономия: выводится формула, устанавливается терминология, приводятся примеры аристономов — тем дальше герой оказывается от собственных высоких идеалов, тем ничтожнее выглядит сам:

«Главное — понять: во время войны в мире остаются только два цвета, черный и белый. Есть свои и есть чужие. Держись своих — и не пропадешь.

Со своими вести себя нужно так:

Первое — не прикидывайся лучше чем ты есть, — это только вызовет недоверие.

Второе — не изображай из себя то, чем не являешься. Раскусят — не простят.

Третье — разговариваешь с человеком — смотри в глаза, не отводи взгляд.

Четвертое: говори мало, а не умеешь правильно шутить — не пытайся.

И основное: найди в сообществе свое место, докажи полезность».

Это то, к чему герой пришел в конце романа — какая уж тут аристономия! От банальных десяти заповедей эти правила далеки настолько, что годятся разве что для выживания, причем не самого достойного. Клобуков не герой и не антигерой, флюгер на крыше революции. Рефлексирующий флюгер — тем хуже для него.

Александр Кабаков. Беглецъ : дневник неизвестного. М. : Астрель, 2009.

Александр Кабаков для своего романа-мистификации взял в качестве героя человека с профессией, для смутных времен самой невыгодной, — банкира. И мастерски показал, как среднестатистический интеллигент средних лет медленно, в течение 1917 года, погибает, пытаясь спасти свою семью и любимую женщину. Погибает он как профессионал и как личность, мучительно это осознавая:

«Живу я отвратительно, в состоянии, близком к умопомешательству, всякий момент готов к истерическому припадку, как манерная дамочка, а почему? Первая причина понятна — водочка проклятая. Пью ее каждый день, а зачем пью, неведомо.

Вот ведь — жизнь кляну, а смерти боюсь. Отчаянно боюсь. И молитва не помогает. Тут же место и вторую причину моей ипохондрии вспомнить: семейное мое неблагополучие. И в службу завтра не поеду, пропади она пропадом.

Разве что к вечеру выберусь, а потом куда-нибудь ужинать».

И в конце книги превращается в бледную тень самого себя, в существо:

«Прибежал утром совсем больной, потный, одет ужасно, в чем-то военном с чужого плеча. Будто и не в своем уме, хотя трезв. Бегал по комнате, кричал шепотом что-то несусветное.

Я спросила, где его жена, что сын. Он махнул рукой и ответил, что они «там», и теперь его уже ничего не удержит, будет пробираться к ним «хотя бы пешком”.

Не подумал, как мне это слышать, особенно в нынешнем положении».

Качественная стилизация, «Дама с собачкой» начала XXI века, книга вгоняет читателя в тяжелую тоску и приводит к грустным выводам.

Сегодняшний взгляд на события революции предельно гуманистичен: она описана с точки зрения не просто человека — но нарочито не-героя, обывателя. Так оно, конечно, объективнее, правдивее, страшнее, но после прочтения двух этих романов самое горячее желание — снять с полки роман Александра Серафимовича «Железный поток» — и перечитать с упоением.

Татьяна Щербина. Запас прочности: роман. М. : ОГИ, 2006.

Эта книга не совсем о революции. Она о революционерке. В романе две героини — юная коммунистка Виола Цфат, получившая партийный билет в день своего 16-летия, 21 мая 1917 года, и воспитанная ею внучка — диссидентствующий филолог и поэт, альтер-эго автора, Татьяны Щербины, у которой своя революция — борьба с режимом в 70-80-е годы.

Гимназистка из Баку Виола Цфат в 1917-м стала комсомольским секретарем, поехала в Омск «брать Колчака», закрутила там «революционную любовь» и родила сына, перебралась в Москву инструктором женотдела ЦК РКП(б), поехала в деревню на агитационную работу…

«Виола ничего не боялась. Она еще в гимназии заметила, что, когда примешь решение, — страх проходит, а в служении высшей цели и вовсе не до себя. Труднее Виоле было справляться с желаниями.

В этом ей помог писатель Чернышевский. Его Рахметов спал на гвоздях и служил Виоле примером для подражания.

До гвоздей у нее не доходило, но если что, она была готова прибегнуть и к этому радикальному средству».

Чудом, с помощью матери, работавшей в Кремле, избежав партийных «чисток», вернулась в Москву, влюбилась и родила ребенка от иностранца (самого иностранца никогда больше не увидев), вышла замуж за молодого (на 10 лет моложе себя) талантливого самоучку, продолжала партийную работу, во время войны потеряла сына и спасла дочь, потом преподавала, воспитала внуков…

Она никогда не сомневалась в своей вере и в своей правоте, и силой этой веры не только победила свою эпоху, но и воспитала внучку:

«Бабушка — это моя история, и явственное противоречие заключается в том, что она делала революцию, которую я всегда считала величайшим несчастьем и позором, а ее, бабушку — прекраснейшей из смертных, точнее, бессмертных…»

Удивительно сильная история. И читающему она дает опору — что особенно важно сейчас… да нет, пожалуй, в любое время.

Источник: https://rg.ru/2012/06/15/knigi-site.html

10 мировых книг о революции и революционерах

Писатели не всегда хорошо отзываются о людях, пытающихся изменить существующий порядок, но в книгах, приведенных ниже, описания этих непокорных мужчин и женщин очень яркие и захватывающие. Прочтите их — и вы узнаете больше о людях, пытавшихся изменить жизнь.

Мы не уверены, должен ли Степан Трофимович Верховенский быть назван настоящим революционером в этом жестком разоблачении идеалистических утопических революций. Но на явного революционера, своего сына Петра Степановича, который занимается нигилистическими аферами в провинциальном русском городке, значительно повлияли взгляды отца.

Это политический роман, в котором очень подробно рассказывается о пяти разных, совершенно противоположных идеологиях, но в котором Достоевский сумел направить свой гнев на новоиспеченного нигилиста Петра Степановича. Этот последний роман Тургенева заметно отличается от «Бесов» симпатией и добротой к революционеру поневоле Алексею Дмитриевичу Нежданову.

Красивый внебрачный сын дворянина Нежданов – мечтательный романтик. Он – выходец из социального класса, который стал мишенью для насмешек, ведь именно этот слой общества породил многочисленных благодетелей и революционеров – богатых городских образованных представителей высшего класса, которые отстаивали интересы угнетенных.

Однако Тургенев не насмехается над этим, а, наоборот, глубоко сочувствует им. Нежданов увлекся народничеством, которое послужило причиной вооруженных протестов только что освобожденных крепостных против помещиков. Он никогда по-настоящему не верил в это движение.

Поэтому когда разразилась катастрофа, причиной которой стала его политическая деятельность, Тургенев сделал все, чтобы мы симпатизировали Нежданову.Не имеющий себе равных роман о терроризме. Анархическое движение, положенное в основу книги, является революционным направлением; Бакунин и Кропоткин послужили прототипами романа.

Вдохновленный смертью французского анархиста, который, возможно, ехал на подрыв Гринвичской Обсерватории в 1894, роман рассказывает о секретном агенте-анархисте, Адольфе Верлоке. Он был нанят секретным посольством для организации террористического акта, чтобы у правительства Британии появился повод подвергнуть запрету революционные группировки.

Вам это ни о чем не напоминает? Роман заставляет задуматься о морали терроризма и о том, как революционные идеалы и идеализм могут быть скомпрометированы.Заглавие подразумевает прямо противоположные вещи — права леса или права на лес. Действительно, этот бенгальский роман, написанный одним из величайших бенгальских современных писателей, поднимает оба вопроса.

Кто обладает правами на лес, который служил домом племенам туземцев с давних времен? А имеет ли лес хоть какие-то права? Это воодушевляющая и в то же время трагическая история Бирсы Мунда (1875- 1900), революционера-туземца, который выступил против могущественных британских колониальных войск с армией горилл.

Справка: не издавалась на русском.

Дань Брему Фишеру, защитнику Нельсона Манделы во время суда по делу о его государственной измене, «Дочь Бургера» — один из наиболее политических романов Гордимер. Он помещает нас в самую гущу движения против апартеида 1970-х годов.

Читайте также:  Книги про африку

Роза – дочь белых африканцев, активистов движения против апартеида (а также членов коммунистической партии ЮАР), которые умерли в тюрьме. Она воспитывалась вместе с Бааси, чернокожим парнем, которого усыновили Бургеры, до тех пор, пока семью не разлучили, и Роза не потеряла связь с Бааси.

Несколько лет спустя, когда пребывая в так называемой ссылке в Лондоне, она снова встретила Бааси. И эта встреча заставила ее вернуться в Южную Африку и поднять вопрос об участии белых рабочих, настроенных враждебно к апартеиду, в борьбе темнокожих за свободу.

В этой книге нет революционеров, только террористы, но мы включили ее в этот список по двум причинам. Вторая из них — это то, что террористы в книге (Красные Бригады) считали себя коммунистами-революционерами.

Но первая, и самая важная причина – двойственность книги в вопросах воздействия терроризма на государство и сложные отношения государства с терроризмом. Сицилийский писатель (и политик) изучает публичное похищение, тайный суд и последующее убийство президента Христианской Демократической Партии Альдо Мора Красными Бригадами.

Он раскрывает очень запутанную паутину обмана, молчания, тайного сговора и личной выгоды, которые затрагивают каждую сферу общественной жизни Италии. Экстраординарная книга Шаши, с элементами детектива, подтверждает, что границы между выдумкой и реальностью в общественной жизни Италии настолько размыты, что абсолютную правду невозможно обнаружить.

Справка: не издавалась на русском.

Это не лучшая книга Лессинга, но мы решили включить ее в наш список, ведь она полна презрения: презрения к безнадежному неумению и неспособности среднего класса быть настоящими успешными революционерами. Роман рассказывает о том, как Элис почти случайно стала «хорошей террористкой».

Она переходила от одной радикальной группировки к другой до тех пор, пока не присоединилась к Центральному Союзу Коммунистов. Там Элис стает главой семьи, готовит, убирает, пытается реконструировать полуразрушенный дом, в то время как мужчины планируют взрыв в отеле на Найтсбридж.

Но эта затея с треском проваливается. Лессинг высмеивает революционные позы, которые принимают состоятельные люди. Но нам кажется, что в книге он также пытается узнать причину, из-за которой так много крайне-левых движений в 60-70-е годы перешли в терроризм.

Справка: не издавалась на русском.

Красноречивая и захватывающая книга о небольшой группе революционеров во главе с Сурья Сеном.

Они совершили нападение на два оружейных склада в Читтагонге в апреле 1930 и захватили штаб Европейского Клуба, чтобы целью убить правительство и офицеров британского колониального правительства.

Это менее известная среди больших и более знаменитых хроник – восстание 1857, движение «Вон из Индии», мирное движение Ганди и т.д. – о борьбе Индии за независимость.

Справка: не издавалась на русском.

Произведения Найпола неоднократно затрагивают революции и революционеров в пост колониальных обществах, что характерно для очень немногих послевоенных романистов.

В его творениях есть несколько революционеров на выбор, наиболее популярный Джимми в «Guerillas» (1975), леденящий кровь, непроницаемый и неуловимый Президент в его шедевре «The Big Man», но мы обратили внимание на Вилли Чендрена, главного героя романа «Полужизнь» и его продолжения «Magical Seeds», ведь Вилли присоединяется к наксалистской группе горилл в индийском лесу (в случае Вилли, юг Индии). Но Найпола интересуют поздние 1970-е, угасание движения, его неизбежное превращение в неконтролируемую жестокость, коррупция и искажение его идеалов. Его описания леденят кровь и превращают роман в щекотливое, но захватывающее чтение.

Справка: не издавалась на русском.

Мы были просто обязаны включить этот графический роман и просто увлекательную книгу с неукротимой рыжеволосой героиней. Она также в некоторой мере относится к теме нашего списка – насмешка писателя над людьми среднего или высшего класса, которые часто (например, у Лессинга и Найпола) играют в революцию. Салли Хеткот, в отличие от них, — пример революционера из рабочего класса. Она начинает в качестве служанки в доме Эммелины Пенкхерст, основательницы Социально-политического Женского Общества. Хеткот настроена радикально после тюремного заключения, во время которого она принимала участие в голодовке и в результате которого стала жертвой нечеловеческого отношения к суфражисткам, одним из проявлений которого стало насильное кормление. Она присоединяется к тайной группе суфражисток-активистов, которая планирует взрыв в доме Джорджа Ллойда. Это волнующее произведение, превосходно выполненное в черно-белом цвете с идеальными цветными штрихами в определенных местах.Справка: не издавалась на русском.

Источник: https://miridei.com/idei-dosuga/kakuyu-knigu-pochitat/10_knig_o_revolyutsionerah/

Подборка: 8 книг о революции и Гражданской войне

Эпический роман трижды лауреата Сталинских премий создавался на протяжении двадцати (!) лет. Это трилогия, первый том которой был пронизан тоской по Родине – Алексей Николаевич покинул Россию после победы красных, и тема революции повлияла на его творчество особенно. Второй и третий дом писались уже по возвращению в СССР.

О чём книги? Конечно о русской интеллигенции. Герои романа (главные – сестры Катерина и Дарья Булавины) прошли через вихри и пекло мировой войны, двух революций и гражданской войны вместе со всей страной и пережили массу душевных ран.

Каждый из них был вынужден либо принять новую действительность, либо отвергнуть и бежать, бросив всё. Как написал сам писатель про свой роман: «это хождение совести автора по страданиям, надеждам, восторгам, падениям, унынию, взлётам — ощущение целой огромной эпохи».

Ну не круто ли? Кстати, недавно роман был снова экранизирован и в ближайшие дни на ТВ состоится премьера. Читайте, пока не посмотрели!

«Десять дней, которые потрясли мир», Джон Рид

Американец Джон Рид, которого очень любила советская власть (его даже похоронили у Кремлёвской стены), написал книгу в жанре, как сказали бы сейчас, «нон-фикшн».

«Нью-Йорк Таймс» поместила книгу на седьмое место в списке «100 лучших работ по журналистике», а советское образование рекомендовало её читать всем от мала до велика (правда, Сталин её невзлюбил – уже очень высоко Рид оценивал роль Троцкого в революции, а вот про вождя народов не писал вообще).

Книга действительно стоящая, Ленин писал про неё «Эту книгу я желал бы видеть распространённой в миллионах экземпляров и переведённой на все языки». Надо ли ещё как-то комментировать слова Ильича?

«Белая гвардия», Михаил Афанасьевич Булгаков

Это первый роман великого писателя. Задумывался он как трилогия, но трудности советского бытия и нещадная критика мешали продолжить работу над ним.

Опубликован впервые во Франции, эмигранты были недовольны лояльностью Булгакова большевикам, большевики негодовали по поводу героизации «классовых врагов» большевизма (русской интеллигенции) – такой конфликт просто шедеврален, вам не кажется? Книга, кстати, в достаточной мере документальна – практически все герои имели живого прототипа, включая семью Турбиных (под ней автор вывел свою семью). Роман повествует о мытарствах русской интеллигенции и офицерства в Киеве в годы гражданской войны. В советское время экранизировали «Дни Турбиных» — пьесу, написанную на основе романа, а пару лет назад сняли сериал «Белая гвардия» и он, кстати, очень неплох и близок оригиналу.

«Солнце мёртвых», Иван Сергеевич Шмелёв

Шмелёв – писатель-эмигрант, чьё имя несколько позабылось на фоне более успешных Булгакова, Куприна и Толстого. Однако в таланте ему не откажешь. Роман «Солнце мёртвых» повествует о событиях в Крыму, когда белые ушли, а красные пришли. Репрессии, голод, страдания физические и моральные.

Критики называли роман одной из самых страшных и трагичных книг в истории нашей и мировой литературы. Так вышло, что сын писателя Сергей был одной из жертв красного террора в Крыму и Иван Шмелёв, посвящая ему книгу, как бы посвятил её и всем жертвам репрессий большевиков. Книга про то, как можно было выжить в аду и остаться человеком (или не выжить – memento mori).

Великий Томас Манн сказал о книге: «Читайте, если у вас хватит смелости».

У вас ведь хватит смелости?

«Тихий Дон», Михаил Александрович Шолохов

Снова эпос и снова лауреат престижных литературных премий, в этот раз ещё и Нобелевской. Роман был написан за 8 лет, исправлялся, корректировался и обрёл современный вид спустя 15 лет со дня публикации первого тома.

Михаил Шолохов описал чаяния донского казачества в годину испытаний, описал очень натурально, что неслучайно – всё это было пережито им самим. Главный герой романа – казак Григорий Мелехов.

Вместе со всем вольным народом его метало из огня да в полымя, что приносило немало страданий каждому участнику событий. Быт казаков, личная жизнь героев, их страсти – всё это выглядит очень атмосферно и живо.

Ну и язык автора, наполненный специфическими словами вроде «друзьяк», «наосклизь» и «всполох» стоит отдельного внимания. Любо, любо писано! Экранизировался неоднократно, последняя экранизация вышла в 2016 году.

«Окаянные дни», Иван Алексеевич Бунин

Ещё один Нобелевский лауреат в нашем коротком списке и первый русский писатель, получивший эту премию. Книга написана в виде дневниковых записей и повествует о событиях 1917-1920 гг., она полна душевных терзаний писателя.

Бунин революцию не принял, Ленина называл животным и был вынужден уехать из России навсегда. «Окаянные дни» тоже потрясли мир, как и книга Рида, но только уже в другом ключе – она преисполнена яростью и негодованием.

Очень атмосферно и гнетуще – как и должно быть в книгах о революции.

«Конармия», Исаак Эммануилович Бабель

Интеллигент-очкарик, попавший на войну – это всегда интересно. Бабель был военным репортёром в знаменитой 1-ой Конной армии Будённого и ей же посвятил свою книгу, состоящую из множества небольших эпизодов.

Книга страшная – в ней люди зачастую теряют чувство контроля над собой, привыкают ненавидеть, учатся убивать и получают от этого удовольствие, война для них – способ оправдать свои нечеловеческие поступки и отмахнуться от необходимости бороться за человечность. Гражданская война – дело ужасное и Бабель к ней честен.

Красная Армия выглядит довольно неприглядно — вообще удивляет, что такие вещи могли быть свободно опубликованы в то непростое время.

«Доктор Живаго», Борис Леонидович Пастернак

Ох, любит Нобелевский комитет тему русской революции! А как иначе объяснить присутствие в этом списке третьего нашего Нобелевского лауреата?

Пастернак написал книгу, ставшую вершиной его творчества и пропустил главного героя Юрия Живаго через череду сложнейших для России событий первой половины XX века.

За неоднозначную позицию относительно Октябрьской революции автора зашельмовали, мешали публикации и по итогу потребовали отказаться от Нобелевской премии, что он и сделал, однако на духовную ценность книги это не повлияло, и «Доктор Живаго» остаётся подлинным бриллиантом русской литературы.

Его тоже экранизировали, в том числе за границей (Юру Живаго играл Омар Шариф!). Романы со сложной судьбой особенно ценны и «Доктор Живаго» тут точно не подкачал.

Источник: https://kotbrodskogo.ru/articles/post/89-podborka-8-knig-o-revolyucii-i-grajdanskoy-voyne

Новые книги по русской истории

Валентин Рунов. 1917. Неразгаданный год Русской революции. М.: Вече, 2017

Читатель, пролистнув введение, с облегчением вздохнет: «Ну наконец-то в потоке конспирологических сочинений появилась книга без вечного поиска заговоров, тайных влияний загадочных и могущественных сил и прочей белиберды!» Автор пишет буквально следующее: «Русский человек в своих бедах вместо того, чтобы начать поиск собственных недостатков и просчетов, начинает поиск «врагов». Так и при оценке бед 1917 года появились «германский», «финский», «масонский» и другие следы. Но научных доказательств этих «следов» до сих пор так и не найдено. Зато доказательств разногласий, заговоров и других подлостей внутри самих российских правительств на сегодняшний день предостаточно». Однако читатель по мере углубления в материал поймет, что Валентин Рунов, так же как и многие современные (и не только) авторы, оказался инфицирован конспирологический бациллой. Да, его конспирологическая лихорадка не в острой стадии, как у почитаемого им Николая Старикова, — возможно, она до такой стадии и не разовьется, — но некоторые симптомы, к глубокому сожалению, все же проявляются.

Особенно явны они в главах «Немецкий «след» и «Масонский заговор».

Правда, еще ранее, в главе «Александр Керенский», автор, описывая события, последовавшие за большевистским переворотом, и давая хронологию того, как верные Временному правительству части пытались под командованием генерала Краснова «отыграть все назад», пишет, что после захвата казаками Краснова Гатчины «эта информация немедленно была доложена В. И. Ленину и Л. Д. Троцкому».

Читайте также:  Книги про кгб

И продолжает: «После этого в одной из комнат Смольного накоротке состоялось совещание, на котором, кроме вождей революции, присутствовало еще несколько человек с явно военной выправкой. Позже некоторые исследователи сделают заключение о том, что это были офицеры германского Генерального штаба, хотя прямых доказательств этого нет».

Немецкий след автор сводит не только и не столько к людям «с явно военной выправкой», но к финансовым вливаниям со стороны Германии в большевистскую кампанию по захвату власти.

Рунов продвигает и внешне вроде бы понятную и популярную в сегодняшней России мысль, будто «революции сами по себе не происходят», будто помимо денег — в первую очередь от внешних сил, иностранных государств — нужны «силы, готовые за эти деньги провести конкретные политические акции».

Конечно, позиция, согласно которой купить можно всех и любого можно заставить делать все что угодно, если только хорошо заплатить, находит немало сторонников, только исторические примеры противоположного свойства разбивают ее на мелкие кусочки.

Однако автор настойчиво следует по немецкому следу, несомненно имевшемуся, и дает даже некую калькуляцию вливаний немцев в большевистскую пропаганду весной и летом 1917-го, в которой, с нашей скромной точки зрения, допускает уже фактические ошибки, когда пишет, что один тираж большевистских листовок обходился Ленину и Ко в 10 тысяч рублей.

Что касается следа масонского, то глава о нем, суть которой прямо противоречит заявленному во введении, начинается с красноречивых строк: «В начале ХХ века российское масонство представляло собой высшую форму русофобии и организации антирусских сил».

Далее, описав разнообразие масонских лож в России, Валентин Рунов дает читателю понять, что масонами были практически все главные действующие лица того времени, все те, о ком по их биографиям (часто трагическим) можно сказать только одно — это были настоящие патриоты России.

Последнее Рунова вовсе не смущает: используя авторитет «историка Олега Платонова», он делает парадоксальный вывод, будто руководимое масоном Львовым земство на самом деле не организовывало поставки на фронт медикаментов и продовольствия, а выполняло распоряжения высших масонов «для создания перебоев в снабжении армии, которыми умело маневрировал в интересах своей организации».

Тем не менее книга Валентина Рунова читается с интересом, особенно те главы, в которых автор, используя беллетристический метод, описывает штурм Зимнего дворца, в особенности разгром ставки и гибель генерала Духонина.

Вряд ли книга выполняет свое предназначение — «заполнить «белые» страницы истории 1917 года и дать ответы на ряд актуальных вопросов», — но рассматривать ее как один из «кирпичиков» будущего исторического свода двух революций можно вполне.

Политическая элита о революции. М.: Абрис, 2017

Политическая элита в книге, рекомендованной «в целях содействия изучению истории» Российским военно-историческим обществом, в понимании редактора-составителя И. А.

Корешкина исчерпывается министрами Временного правительства и депутатами Государственной думы Российской империи.

Министры представлены Павлом Милюковым, Александром Гучковым, Александром Керенским, Георгием Львовым и Алексеем Пешехоновым; депутаты — Михаилом Родзянко, Серафимом Мансыревым, Никанором Савичем, Сергеем Шидловским и Владимиром Набоковым.

Из условно левых можно отметить лишь Керенского, да и то Александр Федорович представлен всего несколькими страницами (из книги воспоминаний князя Львова, изданной в России в 2002 году), в которых дается не его представление о революции, а оценка князя Львова.

В остальном же явный перекос имеется в сторону консервативных либералов, октябристов (Родзянко, Гучков, Савич, Шидловский) и кадетов (Набоков, Милюков, Мансырев).

Правда, к левым можно было бы отнести Пешехонова, министра продовольствия Временного правительства, народного социалиста, которые были «правее эсеров, левее кадетов».

То есть получается, что политическая элита России 1917 года не только правая, но при учете превалирования октябристов, так сказать, государственническая. Что само по себе и ни хорошо, и не плохо. В этом, по-видимому, и заключается замысел Российского военно-исторического общества, которое рекомендует эту книгу.

Многие страницы мемуаров политических деятелей 1917 года наполнены живописными описаниями событий, емкими характеристиками.

В самом деле, от бесконечных политических выкладок и размышлений тоска берет, а вот когда Никанор Савич описывает события Февральской революции или когда Владимир Набоков в крайне едких выражениях дает характеристики солдатской массе и описывает «плюгавого человечка, с шляпой на голове, с наглой еврейской физиономией» (комиссара Таврического дворца Урицкого), ощущение от мемуаров политической элиты становится человеческим. И даже — слишком человеческим…

Историческая неизбежность? Ключевые события русской революции. Под ред. Тони Брентона. М.: Альпина нон-фикшн, 2017

Многие книги, выходящие в издательстве «Альпина нон-фикшн», изначально предназначались для зарубежного читателя. Данная книга не исключение. Для подобного рода изданий было бы нелишним делать предисловие и комментарии, которые могли бы настроить, так сказать, одну оптику под другие привычки восприятия.

Впрочем, данная книга и так хороша. «Что было бы, если бы…» — вот исходная позиция, с которой начинают свои рассуждения собранные под одной обложкой солидные, обремененные учеными степенями и занимающие ведущие академические должности авторы, британские и американские (исключение составляет лишь Эдвард Радзинский со статьей «Спасти царскую семью»).

Книгу открывает хронология, начинающаяся с событий Первой русской революции 1905 года, а заканчивающаяся 1924 годом — смертью Ленина и его завещанием, в котором Ильич с оговорками рекомендовал в качестве преемника Троцкого и настаивал на устранении от власти Сталина.

Сэр Тони Брентон, британский дипломат и бывший посол Великобритании в России, выступает не только в качестве автора и составителя сборника. Его перу принадлежит вступление, статья «Недолгая жизнь и ранняя смерть русской демократии: Дума и Учредительное собрание», а также послесловие, озаглавленное «Ленин и вчерашняя утопия».

Сегодня, на удивление, популярна «альтернативная история», и до того момента, пока она балансирует на грани беллетристики и публицистики, все идет вроде бы неплохо.

Появление альтернативных исторических трудов продуцирует также другие явления массовой культуры — например, кинофильмы, многие из которых оказывают существенное влияние на умы и воззрения читателей и зрителей.

Авторы данного сборника не играли и не развлекались, но попытались описать ключевые моменты истории русской революции, их значение и последствия, размышляя при этом о том, какой могла бы быть историческая альтернатива. Тони Брентон обозначает книгу как серию моментальных фотографий, «запечатлевших запутанный клубок событий».

Так, Доминик Ливен анализирует, как могли бы развиваться события, если бы революция 1905 года вызвала полномасштабный коллапс в обществе, что и произошло двенадцать лет спустя.

О том, как складывалась бы в дальнейшем российская политика, если бы Столыпин, инициатор и мотор экономических реформ, в которых так остро нуждалась Россия, в роковой вечер не поехал в Киевскую оперу, рассуждает Саймон Диксон.

О роли Распутина, убедившего Николая II не вступать в Балканские войны и пытавшегося отговорить его не объявлять мобилизацию в 1914-м, пишет Дуглас Смит, а о том, как закончилось 300-летние правление династии Романовых, рассказывает Дональд Кроуфорд.

Что было бы, не будь пломбированного вагона, и какова в таком случае была бы роль Ленина в русской (и мировой!) истории, предполагает Шон Макмикин.

О тех недоразумениях, которые заставили Керенского видеть в генерале Корнилове потенциального военного диктатора, о том, что могло бы произойти, если бы Корниловский «мятеж» удался, необычайно увлекательно и глубоко рассказывает Ричард Пайпс.

Свою главу о штурме Зимнего дворца Орландо Файджес начинает с анекдотического случая, когда патруль принял следовавшего в Смольный Ленина (загримированного, в кепке и в рабочей тужурке) за безобидного пьяницу, и строит интересную цепь предположений о том, что было бы, если бы патруль не ошибся.

Эдвард Радзинский рассматривает возможные моменты, когда Николай II, ставший живым символом антибольшевистских сил, мог бежать из-под ареста и наконец-то сыграть подлинно историческую роль. Мартин Сиксмит описывает историю покушения на Ленина на заводе Михельсона, роль в этом покушении Фанни Каплан, и задается вопросом: какими могли быть его последствия, если бы выстрел оказался более точным. Была ли какая-то историческая альтернатива у Комуча, и позже — у совершившего в ноябре 1918 года переворот адмирала Колчака, разбирает Эван Модсли, а о том, была ли альтернатива у перехода к окончательной большевистской диктатуре и тоталитаризму, пишет Ричард Саква.

В послесловии Тони Брентон задается двумя важнейшими вопросами.

Мог ли царский режим выжить, и если нет, то насколько неизбежным был приход на смену ему ленинизма? Упоминая, кроме Российской, и Османскую империю, и империю Габсбургов, Брентон пишет, что «падение одной империи могло быть случайностью, падение двух — совпадением, однако падение всех трех кажется уже законом природы».

Признавая неизбежность краха Российской империи, автор-составитель подчеркивает, что «Ленин дал всему миру политические принципы, политическую систему и государство, которые сыграли ключевую роль в мировой истории ХХ века».

«Марксизм-ленинизм» стал мощным революционным брендом, многими взятым на вооружение; однопартийное государство стало моделью для Муссолини, Гитлера и Франко, а далее «эта форма правления расползлась, как чума». Кроме того, Брентон сетует, что «профессиональные историки уделяют недостаточно внимания не только роли личности, но и национальному характеру». Рассуждениями о «непреодолимой «русскости», придававшей колорит событиям 1917-го, и иногда становившейся их движущей силой, заключаются послесловие и вся крайне любопытная книга.

Бич 1917. События года в сатире современников. М.: Бослен, 2017

Большевики были прозорливыми людьми: они сразу похерили свободу слова как буржуазный пережиток (она, правда, и до них недолго существовала на Руси); кто ерепенился — расстреляли, кого-то выслали, кого-то заставили затаиться, чтобы прикончить затаившихся через двадцать лет.

Удивительно, но художников журнала «Бич» (среди которых были и те, кто рисовал Ленина в образе Иуды с петлей на шее), в отличие от литераторов, не тронули.

Им или дали умереть раньше Большого террора, или позволили жить дальше — видимо, победители более всего боялись слова, а не образа.

Издательство «Бослен» опубликовало антологию сатирико-юмористического еженедельника «Бич», издававшегося в Петрограде в 1917 году. Строго говоря, «Бич» начал выходить с августа 1916 года и продержался дольше многих после большевистского переворота — до июня 1918-го.

Антология включает в себя издания 1917 года, материалы выстроены в хронологическом порядке, по месяцам, предваряются статьями (автор — Владимир Булдаков, доктор исторических наук), которые дают обзор социально-политической ситуации того времени.

Статьи глубокие и интересные, но слабо корреспондируют  с представленными в антологии карикатурами, шаржами и другими материалами «Бича».

Журнал печатался в две краски, к осени же 1917 года юмор «Бича» — как в графике, так и в текстах (литературной частью заведовал Аркадий Бухов) — стал практически черным.

При этом многие карикатуры «Бича» поднимались до уровня политического плаката.

Например, в одном из осенних номеров 1917 года был опубликован рисунок, изображающий слепую женщину, которая ощупывает путь тонкой тростинкой и стоит у самого обрыва. Это — Россия, а подпись гласит: «Родненькая, не оступись».

Но еще с мая 1917 года, когда главным редактором еженедельника становится Александр Амфитеатров, из «Бича» постепенно уходит юмор, прежнее направление переносится с правого политического фланга на крайне левый.

Особенно недоброжелательно «Бич» относился к большевикам, к Владимиру Ленину, изображавшемуся не только с веревкой на шее, но и в виде тупого, мордатого доктринера.

К тому же циничного, уверенного: как пишет Владимир Булдаков, раз «империалистический мир объективно двигался к своей собственной гибели — оставалось только помочь ему в этой „исторически-прогрессивной” задаче за его же деньги».

Более того, еженедельник настойчиво проводил мысль, что за большевиками идут враги демократии и свободы, прикрывающиеся популярными лозунгами, в которых главенствующим было слово «Долой!».

Впрочем, хотя постепенно сатирическим нападкам Временное правительство подвергалось все меньше и меньше, такие его деятели, как сам Керенский, любовью «Бича» не пользовались, причем еженедельник повторял на своих страницах и распространенные слухи (будто Керенский —кокаинист) и не скрывал симпатий к генералу Корнилову.

Как бы то ни было, книга (точнее, великолепно изданный альбом) помогает реконструировать с большой долей приближения сложнейшую мозаику событий 1917 года, увидеть и почувствовать эмоции революционного года, несмотря на то, что юмор и сатира того времени сейчас не вызывают такого же смеха, как у прежних читателей еженедельника.

Источник: https://gorky.media/reviews/novye-knigi-po-russkoj-istorii-2/

Ссылка на основную публикацию