Книги про гулаг

Двадцать лет в аду. Невыдуманная история женщины из ГУЛАГа

За собственную жизнь ей приходилось бороться с крысами, голодом, блатными и начальством.

В какой-то момент лагеря ГУЛАГ стали чуть ли не самым интеллигентным местом в СССР. Учёных, писателей, актёров, чиновников, верхушку армии и многих других сажали за шпионаж и измену Родине. Собственную жизнь им приходилось выцарапывать в прямом и переносном смысле. А женщины…Многие здесь оставались женщинами.

«Мечтала стать детской писательницей»

Евгения Фёдорова мечтала стать детской писательницей, поэтому в 18 лет поступила в Брюсовский литературный институт в Москве. В личной жизни тоже было всё хорошо: в 1929 году она вышла замуж и через пару лет родила двоих сыновей.

К 1932 году казалось, вот она, мечта, начала исполняться. Евгения издала несколько детских книжек, работала внештатным корреспондентом. Поддерживающий во всём муж, дети, любимое занятие — ну что ещё вроде бы нужно для счастья.

В 1934 году отправилась работать в «Артек» для сбора материала. Впрочем, там не сложилось: «Чрезмерно бдительные комсомольцы обозвали меня классово чуждой и пролезшей», — вспоминала позже сама Фёдорова. Из лагеря Евгению выгнали.

Донос друга

Коллаж © L!FE. Фото © Wikimedia Commons

Она пошла на курсы экскурсоводов — занятия проходили на Кавказе в селе Красная Поляна, где Евгения и встретила Юру — молодого, яркого, красивого. От его докладов млели все девушки курса. А он обратил внимание на Женю.

— С первого же дня мы понравились друг другу и стали проводить много времени вместе, — пишет Евгения. Даже семья отошла на второй план: «Конечно, мои дети и моя семья создавали проблемы в наших отношениях с Юрой. Хотя к тому времени я уже собиралась расстаться с моим мужем — Маком».

Её восторгу, когда оказалось, что молодых людей «случайно» вместе послали на Красную Поляну экскурсоводами, не было предела. Совместное лето, романтика и много стихов. Было ли что-то большее, Евгения корректно умалчивает. Так прошло лето. Впереди было возвращение в Москву, поиски работы. Дорогой друг уехал чуть раньше, а Евгения продолжила работу.

Незадолго до отъезда из Красной Поляны её вызвали по срочному делу — выдернули прямо с экскурсии.

Затем был обыск (переворошили несколько фотографий — да и ладно), распоряжение взять с собой только самое необходимое.

Так я и не взяла ничего, кроме пустого рюкзака, который скорее по привычке вскинула на плечо, сунув туда тоненький томик Сельвинского «Тихоокеанские стихи»

Евгения Фёдорова

В сопровождении офицера женщина отправилась в Сочинское управление НКВД. Там, как спустя годы напишет автор, ей встретился единственный человек, работающий в правоохранительных органах.

Когда Евгению привели на допрос, он дал ей шанс сбежать, оставив на столе её документы и бланки других допросов. Он рисковал своей должностью, свободой и жизнью.

Ведь у арестованной были все шансы выйти с документами на свободу. Но намёк был не понят, она написала письмо руководству турбазы с просьбой передать все вещи матери. А затем… Москва, пересылка и ГУЛАГ.

На допросах у следователя она узнала, что арестована по доносу… Юры.

«Вовремя»

Коллаж © L!FE. Фото © Gulag Barashevo // Виртуальный музей ГУЛАГа

В тюрьму она попала в свои 29 лет, в 1935 году. Закрыли по 58-й статье («Контрреволюционная деятельность»). В своих воспоминаниях, «На островах ГУЛАГа», писала, что попади годом позже — не выжила бы.

— Всех, кого по таким делам арестовали в 1937-м, — расстреливали, — писали позже в предисловии к книге.

До последнего оставалась надежда, что получится доказать свою невиновность. Даже заслушав в 1936 году приговор, ждала, что вот-вот всё выяснится.

Когда я сидела в Бутырской пересылке, мне казалось, что кому-то можно будет что-то доказать, переубедить, заставить понять себя. Я получила восемь лет лагерей

Евгения Фёдорова

Война с уркаганами

Заключённых по политическим статьям отправили на Бутырскую пересыльную тюрьму. А уже оттуда — по различным лагерям. Первым пунктом, куда направили писательницу, стал лагерь в Пиндушах (Республика Карелия).

— В 1934 году сюда я возила туристов на экскурсии. Лагпункт был обнесён с трёх сторон колючей проволокой, с четвёртой синело Онежское озеро, — вспоминает она.

В камерах сидели с воровками, а порой и убийцами.

— В бараках мы жили вместе с урками, но их было меньшинство, и вели себя в общем мирно и прилично. Сначала только «раскурочивали» (грабили) новеньких. Около меня в лагере жила весёлая толстая и вечно взлохмаченная хохотунья. Она мне заявила без всякой злобы: «А часики-то всё равно уведу». На следующее утро я часов лишилась, — вспоминает Евгения.

Доказать уркам что-либо было невозможно. Причём не помогало в данном вопросе и начальство тюрьмы. На все попытки призвать к здравому смыслу ответ был один: «Не пойман — не вор».

«Они же дети»

Коллаж © L!FE. Кадр фильма «Замри-умри-воскресни!» / © Кинопоиск

Евгению направили работать копировальщицей в конструкторском бюро. Ей дали шестерых малолетних заключённых, которые проявляли хоть какое-то желание учиться.

С них взятки гладки, потому что они —малолетки. Нас сажают за невыход на работу в колонну усиленного режима — их нет. Нам урезают хлебную пайку до 200–300 граммов за невыполнение нормы. Малолетки свои 500 получают всегда

Евгения Фёдорова

Поведение «детишек» было соответствующее. Они могли устроить налёт на ларёк, расположенный на территории лагеря, или где-нибудь повыбивать окна «по приколу».

К работе ученики отнеслись с любопытством, которое, впрочем, быстро сменилось злостью.

— Сначала им нравилось держать в руках новенькие циркули, они были польщены обществом арестованных по 58-й статье. Но вскоре детишкам это надоело. Когда мухи поедали тушь, разведённую сахарной водой, они вовсе выходили из себя. Возле чертежей стоял трёхэтажный мат, а кальки рвались на мелкие кусочки. Чудом успевали спасти чертежи, — вспоминает Евгения.

«Пир» на гнилой картошке

— Для узников лагерей гнилая картошка была настоящим белым бычком. Весь год начиная с осени женщин гоняли в овощехранилище перебирать картошку. Гнилая отдавалась на кухню, хорошая ссыпалась обратно в закрома. И так изо дня в день, пока не наступала весна и картошка не заканчивалась, — отмечает писательница.

В 1937 году нагрянул этап.

С вечера нас вызывали по формулярам с вещами и отправляли в пересылку. В основном заключёнными были представители интеллигенции

Евгения Фёдорова

Всех объединяла 58-я статья и разные её пункты. Самый страшный — 58-1 — измена Родине. По ней полагалось 10 лет лагерей, которые порой заменяли расстрелом. Статья 58-6 — шпионаж, 58-8 — террор. Хотя большею частью над делами стояла цифра 19, что означало «намерение».

Фёдорову и остальных отправили в «Водораздел», лагпункт «Южный», что на Урале, в Соликамске. От баржи, на которой доставили заключённых, до самого лагеря было идти километров 18–20. При этом конвоиры не давали возможности обойти по обочине, где было более-менее сухо. Шли по дороге по колено в грязи и воде.

— Но вот наконец мы в лагере. Маленькая хатка-хибарка — единственный женский барак. На сплошных нарах здесь живут 34 человека — всё женское население лагпункта. Пропорционально растущей жаре множилось полчище клопов, выгоняя нас из барака, — вспоминает женщина.

Варили затируху на бульоне из толчёных костей. Этот порошок плавал в супе, напоминая по виду нерастворимый гравий. Я приносила ведро и раздавала варево по мискам. Ели медленно и молча. Потому что когда начинали говорить, то голод снова оживал

Евгения Фёдорова

С крысами была настоящая война. Они словно чувствовали, когда заключённые будут есть, и приходили незадолго до этого.

— Кричать: «Брысь вы, окаянные!» — было бесполезно. Чтобы прогнать их совсем, надо было потопать ногами и запустить в них чем-нибудь, — пишет Евгения.

Первые посылки

Коллаж © L!FE. Фото © Wikimedia Commons

— Осенью 1937 года пришли первые посылки. Их выдавали в хибаре возле изолятора. Начальство забирало себе всё что понравится, а остальное отдавало нам. На владельца заветного ящичка со съестным налетала свора уркаганов и отбирала всё, — такой уже не первый гулаговский урок выносили заключённые.

Вскоре 58-е стали ходить за посылкой со своей сворой, чтобы отбиваться от налётчиков. Евгении прислали апельсины, халву да сухари. Донести до барака помогли другие заключённые по той же статье и «товарки» из барака. «Подарок судьбы» было необходимо разделить со всеми.

Поезжай стучать

— Ты молодая ещё, всю жизнь себе испортишь, а мы поможем, если с нами работать не будешь, — услышала она от лагерного начальства осенью 1937 года.

Отпираться всё равно смысла не было. После «Водораздела» на худшие условия, кажется, могли послать только прямиком в ад. Но и он имелся в распоряжении начальства главного управления лагерей и мест заключения.

— В итоге я сказала «да» с твёрдым намерением бежать. Меня направили на «Пудожстрой» (Карелия) узнавать, не занимаются ли бывшие государственные вредители своим вредительством в пределах лагеря. Это была проверка, — пишет автор.

Около Онеги была гора Пудож, там обнаружили ценные и редкие породы руды. Но они не плавились в доменных печах. И вот заключённые — металлурги, электрики, химики — создали экспериментальную установку вращающихся электропечей, где плавились титан и ванадий, из которых состояла руда.

Условия здесь были, по меркам гулаговских лагерей, просто сказочные. Жили вчетвером в комнате. Была даже столовая — что-то вроде современной кают-компании на теплоходе.

Вскоре начальство вызвало на ковёр, стало выспрашивать про тех или иных людей. Евгения честно сказала, что её раскрыли: стукачей в лагере вычисляли мгновенно. Ещё пара недель безуспешных попыток и… пересылка.

Сидели за людоедство

Новым, а точнее уже очередным, местом стал «Швейпром», что недалеко от города Кемь в Карелии. Рабочий день продолжался по 12 часов. Две-три пятиминутные передышки и одна 20 минут — на обед.

Было довольно много украинок. Они сидели за людоедство во время голода в 1930-х годах

Евгения Фёдорова

Их переправляли из «Соловков». Как вспоминает писательница, все женщины шли работать молча с невыспавшимися лицами. Казалось, с невидящими глазами.

Наступило 22 июня 1941 года

Коллаж © L!FE. Кадр фильма Gulag Vorkuta / © Кинопоиск

Ещё до рассвета мы услышали взрывы. Официально никто не объявлял, но мы все знали, что началась война с Германией

Евгения Фёдорова

Мужчины бросились с заявлениями с просьбой забрать на фронт. Женщины — в надежде стать медсёстрами, санитарками — кем угодно. На фронт никого не взяли, но всем было велено собираться на этап.

— Соликамск. Мужчины все работали на лесоповале, а женских бараков было всего два. В одном — несколько лесоповальных бригад и служащие финчасти, бухгалтеры, обслуга кухни, прачечной, лазарета. Во второй жили уркаганки, которые никогда не работали, но обслуживали мужское население лагеря, — пишет автор.

Больница. Свобода

В 1943 году Евгения попала в больницу в Мошеве (Пермский край). В какой-то момент женщина переболела сепсисом. Пока разбирались с документами, уже практически вылечилась сама. Но раз бумажка есть — надо везти.

Постепенно научилась у врачей основам профессии, стали даже выпускать на ночные дежурства у туберкулёзников, иллюзий по выздоровлению которых никто не питал.

Если, случалось, приходила дополнительная пайка, хирурги старались разделить её между теми, у кого есть шансы на жизнь. Едва не дрались, доказывая, что их больной достоин

Евгения Фёдорова

Летом 1944 года — с вещами на выход. Дали денег ровно на дорогу и распределили в больницу трудармейцев в Бондюжинском районе Урала.

— Так странно идти куда-то без конвоира сзади. Впервые за девять лет. Без единого документа в кармане, но я на воле. На воле.

«Воля»

Коллаж © L!FE. Фото © Wikimedia Commons

Госпиталь, куда распределили Фёдорову, стоял на реке Тимшер. Пациентами были заключённые местного лагеря, большинство из которых приходили уже в больницу как в последнее пристанище. У многих была дистрофия.

— Трудармейцы на лесоповале медленно, но верно погибали, превраща­ясь в доходяг, не способных держать топор в руках. Дикие условия жизни в насквозь промерзающих зимой бараках, негодная одежда. Это приводило к голодному пайку в 200 граммов хлеба, неминуемой дистрофии, — вспоминает Евгения.

Из 10 бараков только один предназначался для тех, у кого были шансы выжить. Из остальных никто больше в лагерь или на работу не возвращался.

Вскоре приехала мать Евгении вместе с младшим сыном Вячеславом. Старшему к тому моменту было 16 лет, он не поехал на Урал к матери-заключённой. К тому же он готовился к поступлению в нынешний МФТИ, не сообщая о «родительском прошлом».

Уже бывшая заключённая получила паспорт без права проживания в стокилометровой зоне больших городов, но даже наличие хоть какого-то документа было в радость. Семьёй они переехали в Боровск, что близ Соликамска. И вроде всё начало налаживаться. Так прошло пять лет.

«В Сибирь. Навечно»

Читайте также:  Книги про оружие

— Вторично арестовали меня в конце марта 1949 года, — вспоминает женщина.

По словам автора, всех, кто сидел в 1930-х по 58-й статье и выжил, собирали и отправляли в Сибирь навечно. Так Евгения оказалась в Красноярске. В самом городе и его окрестностях Фёдорова работала медсестрой.

Долгожданная реабилитация произошла лишь в 1957 году. Сыновей к тому моменту выгнали из МФТИ из-за тёмного прошлого матери. Евгения переехала с матерью в Москву, получила комнату в коммуналке на Кутузовском проспекте. Через два года стала работать над воспоминаниями.

Нам с сыновьями удалось уехать в Америку

Евгения Фёдорова

О том, как удалось сбежать из Страны Советов, автор умалчивает. Она жила в Нью-Йорке, Нью-Джерси, выпускала детские книги, много путешествовала. Скончалась в Бостоне в 1995 году.

Источник: https://hystory.mediasole.ru/dvadcat_let_v_adu_nevydumannaya_istoriya_zhenschiny_iz_gulaga

Писатели, поэты и другие деятели культуры, прошедшие ГУЛАГ. Литература о ГУЛАГе

ГУЛАГ (Главное управление лагерей) — название советских лагерей принудительных работ, тюрем и мест ссылки, ставшее интернациональным понятием благодаря книге А. Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» (1973-75). Оно возникло в начале 30-х гг., когда советские «концентрационные» лагеря были переименованы в «исправительно-трудовые».

Поскольку подлинно творческая деятельность художника всегда индивидуальна и выражает самые насущные стороны его внешнего и внутреннего опыта, неизбежно возникает противоречие между тоталитарным государством, требующим приведения духовной жизни к единообразию, и серьезным писателем, который следует своему призванию.

Большевистское, позже — советское правительство с самого начала пыталось осуществить это требование в форме насилия. Так, многие известные писатели были отправлены в лагеря ГУЛАГа и больше 1000 из них погибли там от истощения, жестокости, отсутствия врачебной помощи и т.п. (Э. Белтов, «Вечерняя Москва», 1988, 19.7.).

«90% членов Союза писателей, принятых в 1934 году, были репрессированы.» («Лит. газ.», 1988, 28.12.). 

В число русских литераторов (не считая — прибалтийских, кавказских и др.), казненных или погибших с 1917 в недрах ГУЛАГа, входят: А. Аросев, И. Бабель, Г. Белых, С. Буданцев, П. Васильев, А. Веселый, А. Воронский, А. Введенский, А. Гастев, М. Герасимов, К. Губер, Н. Гумилев, Е. Зазубрин, Н. Зарудин, И. Касаткин, И.

Катаев, В. Кин, В. Кириллов, В. Киршон, С. Клычков, Н. Клюев, В. Князев, С. Колбасьев, М. Кольцов, Б. Корнилов, Б. Лившиц, М. Лоскутов, И. Макаров, О. Мандельштам, В. Нарбут, А. Несмелов, Г. Никифоров, Н. Олейников, П. Стешин, Б. Пильняк, B. Правдухин, В. Ропшин, А. Тарасов-Родионов, С. Третьяков, Д. Хармс, А. Чаянов, Б.

Ясенский. 

Велико также число литераторов, переживших заключение (или ссылку) в системе ГУЛАГа. К ним относятся, например: А. Алданов-Семенов, Ю. Алешковский, A. Альвиг, Д. Андреев, А. Амальрик, О. Берггольц, Н. Богданов, Л. Бородин, И. Бродский, Ю. Вознесенская, О. Волков, Я. Волчек, C. Гехт, Е. Гинзбург, Н. Ораневская, Ю. Даниэль (Н. Аржак), В. Делонэ, Ю.

Домбровский, И. Дворецкий, А. Жигулин, Н. Заболоцкий, Ф. Кандель, Л. Консон, Л. Копелев, Н. Коржавин, Д. Маркиш, С. Марков, М. Нарица, Н. Нароков, Г. Оболдуев, И. Ратушинская, Б. Ручьев, А. Рыбаков, В. Семин, Г. Серебрякова, А. Синявский (А. Терц), П. Слетов, А. Солженицын, В. Тарсис, Б. Чичибабин, Б. Филиппов, В. Шаламов, Б. Ширяев, Н. Эрдман, В.

Юрасов. 

В этих перечнях не упомянуты режиссеры, как, например, B. Мейерхольд, филологи — например, М. Бахтин, Д. Лихачев, Ю. Оксман или Ф. Шиллер, переводчики — например, К. Богатырев, члены семей ссыльных — жена О. Мандельштама — Н. Мандельштам, сосланная вместе с мужем, сын Е.

Гинзбург — В. Аксенов, который часть детских лет провел в гулаговском Магадане, дочь М. Цветаевой — А. Эфрон, сын Н. Гумилева и А. Ахматовой — Л. Гумилев, близкая подруга Б. Пастернака — О. Ивинская (здесь названы лишь некоторые, те, кто так или иначе связан с литературой).

 

На заре ГУЛАГа некоторые писатели прославляли лагерную систему. Они следовали в этом М.

Горькому, который вместе с 35 другими авторами создал апологетическое сочинение о принудительном труде (сборник «Беломоро-Балтийский канал им. Сталина», Москва, 1934).

В 1937 году этот сборник был запрещен из-за участия в нем главы ГПУ Ягоды, однако аналогичные произведения Г. Белых, А. Макаренко, Л. Пантелеева и Н. Погодина оставались признанными официально. 

Вследствие второй волны эмиграции за пределами СССР оказались и некоторые из тех, кто пережил лагерное заключение и смог дать литературное описание ужаса ГУЛАГа.

О первом большом лагере ленинских времен, организованном на монастырском острове Соловки, рассказал Б. Ширяев. Психологию чекиста описывает Н. Нароков.

Арест, допросы, пребывание в лагере запечатлены в произведениях В. Юрасова и С. Максимова. 

После смерти Сталина, когда во время оттепели партия признала наличие несправедливости во времена массового террора, в подцензурной советской литературе появились многочисленные произведения о лагерях. Вершина их — «Один день Ивана Денисовича» (1962) А.

Солженицына, заслуживают внимания с точки зрения последствий ГУЛАГа на свободе также романы В. Каверина и пьесы В. Розова. Но большая часть литературы о лагерях распространялась только в самиздате и в зарубежном тамиздате. Так было и с последующими произведениями А.

Солженицына. 

Художественно значительные и важные в познавательном отношение произведения этой литературы создали Ю. Алешковский (комплекс вины), А. Амальрик (бедствия в ссылке), А. Ахматова (страдания матери), Е. Гинзбург (коммунистка в ГУЛАГе), В.

Гроссман (ГУЛАГ в сравнении с немецкими концлагерями), Ю. Домбровский (беспомощность интеллигенции), Ф. Кандель, Л. Консон (импрессионистические зарисовки лагерной жизни), Л. Копелев (лагеря специального назначения — шарашки), В. Максимов (разочарование рабочих), Н.

Мандельштам (положение отданного во власть местных функционеров бесправного ссыльного: деньги отбирают, многие сторонятся, немногие поддерживают), Ю. Нагибин (разрушение семьи, нужда в ссылке), И. Ратушинская (женский лагерь), А. Терц-Синявский, Л.

Чуковская (осознание обманутости), В. Шаламов (ад Колымы), А. Эфрон (письма Пастернаку из ссылки). 

В брежневский период в советской литературе редко и лишь у очень известных писателей встречаются упоминания о лагерных ужасах сталинских времен (например, у Ч. Айтматова и Ю. Трифонова), о состоянии ГУЛАГа от Хрущёва до Горбачева умалчивается.

Лишь при перестройке литература о ГУЛАГе стала доступной в большом объеме советскому читателю; после значительных трудностей был в 1989 году, наконец, выпущен и «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына. Безмерные страдания, причинявшиеся людям в ГУЛАГе при коммунистическом режиме, — таков страшный опыт, запечатленный в этой литературе.

Но она является документом, свидетельствующим и о сохранении человечности в нужде и страдании, моральном совершенствовании в условиях нищеты и о силе, которую дает униженным и оскорбленным христианская вера.

Источник: В. Казак. Лексикон русской литературы XX века — М.: РИК «Культура», 1996

Источник: http://classlit.ru/publ/literatura_20_veka/obshhie_temy/pisateli_poehty_i_drugie_dejateli_kultury_proshedshie_gulag_literatura_o_gulage/89-1-0-807

Книги про ГУЛАГ

Тема сталинских лагерей одна из самых страшных тем литературы. Когда-то авторы, которые писали книги про ГУЛАГ, шокировали советскую общественность. Слишком тяжелой оказалась правда. Это книги о неестественности системы, ее противозаконности.

Огромное количество невинно осужденных людей, политических преступников, попавших в ГУЛАГ, погибли в застенках лагерей или на каторжных работах. Политическая машина ломала судьбы, вешала ярлыки на людей и их близких.

Авторы книг про ГУЛАГ описывали методики допросов, издевательства, рабский труд, болезни, полуголодное существование узников. Очень часто это были автобиографические повести и рассказы.

Александр Солженицын «Архипелаг ГУЛАГ» •

Читатель окунётся в эпоху репрессий. Это художественно – исторические описания тех событий, основанные на воспоминаниях очевидцев, личном опыте непосредственно автора и документальной хронике. События охватывают время с 1918г. по 1956 г., период расцвета лагерей.

В круге первом — Александр Солженицын •
Художественно записанные трагические события середины 20 века. Роман о людях крепких духом, которых не пощадила тюремная машина, уносящая их в круги ада. Им предстоит сделать на каждом круге свой выбор. Лейтмотив книги, о моральном отношении обывателей к происходящему.

ГУЛАГ. Паутина Большого террора — Энн Эпплбаум
В книге исследуется развитие репрессивного режима, от создания Главного Управления Лагерей и вплоть до 1986 г., когда его демонтировали. Неотъемлемая часть огромного государства, ГУЛаг стал средством покарания уголовников, и мнимых и истинных врагов режима.

Колымские тетради — Варлам Шаламов
В этой прозе исповеди, автор отрицает потребность к страданию. Он уверен, что в лагерях происходит разложение людской души, её деморализация, а не исправление или очищение. Сильный духом даже в нечеловеческих условиях способен думать о вере, любви, искусстве.

Колымские рассказы — Варлам Шаламов •
Писатель рассказывает о непосильном, тягостном быте лагерей и тюрем. О советских узниках, чьи трагические доли одинаковы в своих переживаниях. И не важно, кто ты, тебе не избежать голода, страданий, измождения, произвола более сильных и унижения.

Неугасимая лампада — Ширяев Б. •
Автор, сосланный в Соловецкие лагеря в 20 годы, как очевидец рассказывает о тяжкой, непосильной жизни заключённых, испытаниях выпавших на их судьбы. Им всем довелось пройти через лишения, терзания, и всё таки не оставивших немеркнущую надежду на лучшее.

На островах ГУЛАГа. Воспоминания заключенной — Евгения Федорова •
Писательница пережила сама, всё описываемое в этой книге. Она была свидетельницей как беспощадные жернова власти большевиков, с лёгкостью перемалывали людские судьбы, заставляли предавать своих родных, разлучали близких. Но при этом находились те, кто не сдавался.

Серый — цвет надежды — Ирина Ратушинская
Бывшая узница вспоминает всё пережитое в женских лагерях. С чем ей пришлось там столкнуться, всех жертв репрессий, жизнь даже там, где казалось бы, жить невозможно. И среди офицеров, уголовников и надзирателей оказывались те, кто поддерживал и сочувствовал узницам.

Погружение во тьму — Волков Олег $
Автор книги, бывший дворянин, сосланный в ад. 28 лет мучений, проведённых в лагерях и тюрьмах. Несмотря на то, через что человеку довелось пройти, он не сломался, сумел сохранить достоинство, выжить, выстоять, прозреть и в итого отыскать душевную свободу.

Крутой маршрут — Евгения Гинзбург •
Драма, повествующая о годах, потерянных в ссылках и лагерях. Эта книга, как свидетельство о той эпохе полной ужасов и крови, которая не должна никогда повториться. Не сломленные человеческие сердца, нереальные испытания, жестокая правда нашего прошлого.

Записки из мертвого дома — Фёдор Достоевский •
Очерки, входящие в книгу, Достоевский создал, вскоре после того, как вернулся с каторги. Реальные персонажи, встреченные им, услышанные от простых солдат и арестантов, специфические поговорки и выражения. Как и все его произведения, это также является философским.

Марийский лесоповал — Генри-Ральф Левенштейн
Автобиографическое произведение жителя республики Мари-Эл, знаменитого журналиста, путешественника, писателя и общественного деятеля. На «собственной шкуре» ему пришлось испытать все жестокости и ужасы кровавой системы лагерей, но сохранить человеколюбие и веру.

История одной зэчки — Екатерина Матвеева $
Художественный роман о сталинских лагерях, о различных судьбах и образах, захватывает читателя с первых строк, и не отпускает до самого конца. Он предлагает задаться вопросом, как могла разрушиться в один миг глыба коммунистического устройства.

Наскальная живопись — Евфросиния Керсновская
Зарисовка о жизни в сталинских лагерях, в различных картинках. Живопись, с авторской подписью показывает, что мы читаем, но не видим. Общие камеры, тюремные каменные одиночки, этапы, пересылки, бараки; и сами узники: в морге, на шахте, на лесоповале, в больнице.

Прожитое — Георгий Жженов
Воспоминания Жженова о самых страшных и трудных жизненных годах. Время, когда он был в Гулаге, народный артист описывает с юмором, ему свойственным. Несмотря на то, что рассказ переполнен печалью и правдивостью, он не оставляет отпечатка обреченности и безысходности.

Лубянка — Экибастуз — Димитрий Панин
В прозе христианского учёного и философа, повествуется о его лагерном заключении. Сюда входят размышления автора о крушении Святой Руси, а также о великой трагедии целого народа, о противодействии личности против зла и необходимости борьбы против угнетателей.

Укрой, тайга — Виталий Полозов
Христианский писатель рассказывает о притеснениях и гонениях христиан, об их уничтожении страной Советов и атеистов. Посвящая свой повесть всем погибшим в лагерях, он раскрывает малоизвестную часть истории немецких трудармейцев, сосланных на лесозаготовки.

7-35. Воспоминания о тюрьме и ссылке — Заяра Весёлая $
Двадцатилетней студенткой автор книги была арестована по обвинению «дочь врага народа». А далее были Бутырка и Лубянка, пересылки с их тюрьмами, этапы и сибирские поселения. Ещё вчерашнюю студентку забирают в пекло, перед этим забравши её отца, а потом и мать.

Мы шагаем под конвоем — Исаак Фильштинский $
Тюрьмы, срок, потом лагеря, бывший преподаватель института, осуждённый и освободившийся, описывает жизнь заключенных в своих рассказах. Склонный к наблюдению и психоанализу, впитавший все впечатления, раскрывает всю человеческую сущность в страшных условиях.

За решеткой и колючей проволкой — Генри-Ральф Левенштейн
Автор говорит о том, что нельзя забывать о десятилетиях сталинского террора, чтобы не дать ему повториться. Люди обязаны извлекать уроки из того, через что люди абсолютно невинные, прошли. Чтобы это помнили, автор пытается донести все эмоции и чувства заключённых.

Читайте также:  Книги про женщин

Непридуманное — Лев Разгон $
Материал книги был собран автором во время отсидки в тюрьмах и лагерях. Вся правда о его жизненных обстоятельствах, пребывании в ссылке, знакомстве с различнейшими людьми, по воле судьбы встреченными им. Все эпизоды, диалоги и персонажи вполне реальны.

Вагон — Василий Ажаев $
Герой книги, Промыслов Митя, оказавшись не по своему желанию на Дальнем востоке, работает и живёт в лагерях, знакомится с людьми. Он, оказавшись в разных ситуациях, наблюдает, как испытывается на твёрдость и несгибаемость человеческий характер.

Сколько стоит человек — Евфросиния Керсновская
Эта книга – школа жизни, прошедшая бывшей дворянкой, её автобиография и воспоминания. Как одну из «бывших», автора отправляют на лесоповал, в Сибирь. Не желая принимать смерть от голода, убегает. Её ловят, потом суд и расстрел, замененный на десять лет каторги.

Несколько моих жизней — Варлам Шаламов •
Читатель неразрывно с автором пройдет по основным этапам его жизни. Кровавые репрессии, коллективизация и как следствие голодомор тридцатых, Колыма, побои, голод и холод, расстрелы, схватка с «блатными», фельдшерские курсы и работа в приёмном покое лазарета.

Одлян, или Воздух свободы — Леонид Габышев
В первых главах произведения, ещё радостное детство внука крестьянина. А далее колония для несовершеннолетних, где вопреки всему герой обретёт душевную свободу. Там же он постигнет всю её суть и поймёт, что на воле этого у него не было. А наоборот была зона.

Хранить вечно. Книга 1 — Лев Копелев
Являясь прототипом персонажа одного из произведений Солженицына, литературовед и правозащитник Копелев написал свою автобиографическую повесть. Рассказал, как его за сочувствие к врагу народа и буржуазную пропаганду сослали на десять лет в Гулагские лагеря.

Хранить вечно. Книга 2 — Лев Копелев
Автор рассказывает своей жизни, друзьях, приятелях, товарищах, родных, близких и просто знакомых. О том, с чем ему пришлось столкнуться, благодаря кому он смог выжить, кого потерял, а с кем его судьба разлучила. Размышляя о многом, автор и нам предлагает задуматься.

Путь — Ольга Львовна Адамова-Слиозберг •
Пронзительные, ясные воспоминания, обычной интеллигентной женщины, попавшей в лагеря. Её мужа расстреляли, е ей пришлось пройти все круги ада. Отбыв срок на страшной каторге, вернулась в Москву, потом снова была отправлена в ссылку, выжила и не сломалась.

«Один день Ивана Денисовича» Александр Солженицын $
Обыкновенный мужик, крестьянин, во время ВОВ попадает в немецкий плен. После побег и советский концлагерь. Нечеловеческие муки и одна только мысль – где добыть еду. Необходимость приспособиться и уживаться со всеми. Так проходит каждый день жизни.

Зекамерон ХХ века. Документальный роман — Кресс Вернон
Читателю предлагается увидеть самую точную и полную картину лагерей Колымы и Сибири военных годов. Писатель, европеец, по воле случая попавший в Гулаг, являясь независимым от советской идеологии, ощущает себя беспристрастным свидетелем и летописцем.

Источник: http://knigki-pro.ru/knigi-pro/60-knigi-pro-gulag.html

Читать

посвящаю

всем, кому не хватило жизни

об этом рассказать.

и да простят они мне,

что я не всё увидел,

не всё вспомнил,

не обо всём догадался.

Году в тысяча девятьсот сорок девятом напали мы с друзья ми на примечательную заметку в журнале «Природа» Академии Наук.

Писалось там мелкими буквами, что на реке Колыме во время раскопок была как-то обнаружена подземная линза льда – замёрзший древний поток, и в нём – замёрзшие же представители ископаемой (несколько десятков тысячелетий назад) фауны.

Рыбы ли, тритоны ли эти сохранились настолько свежими, свидетельствовал учёный корреспондент, что присутствующие, расколов лёд, тут же охотно съели их.

Немногочисленных своих читателей журнал, должно быть, немало подивил, как долго может рыбье мясо сохраняться во льду. Но мало кто из них мог внять истинному богатырскому смыслу неосторожной заметки.

Мы – сразу поняли. Мы увидели всю сцену ярко до мелочей: как присутствующие с ожесточённой поспешностью кололи лёд; как, попирая высокие интересы ихтиологии и отталкивая друг друга локтями, они отбивали куски тысячелетнего мяса, волокли его к костру, оттаивали и насыщались.

Мы поняли потому, что сами были из тех присутствующих, из того единственного на земле могучего племени зэков, которое только и могло охотно съесть тритона.

А Колыма была – самый крупный и знаменитый остров, полюс лютости этой удивительной страны ГУЛАГ, географией разодранной в архипелаг, но психологией скованной в континент, – почти невидимой, почти неосязаемой страны, которую и населял народ зэков.

Архипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, включающую, страну, он врезался в её города, навис над её улицами – и всё ж иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали всё.

Но, будто лишившись речи на островах Архипелага, они хранили молчание.

Неожиданным поворотом нашей истории кое-что, ничтожно малое, об Архипелаге этом выступило на свет. Но те же самые руки, которые завинчивали наши наручники, теперь примирительно выставляют ладони: «Не надо!.. Не надо ворошить прошлое!.. Кто старое помянет – тому глаз вон!» Однако доканчивает пословица: «А кто забудет – тому два!»

Идут десятилетия – и безвозвратно слизывают рубцы и язвы прошлого. Иные острова за это время дрогнули, растеклись, полярное море забвения переплескивает над ними. И когда-нибудь в будущем веке Архипелаг этот, воздух его и кости его обитателей, вмёрзшие в линзу льда, – представятся неправдоподобным тритоном.

Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не досталось читать документов. Но кому-нибудь когда-нибудь – достанется ли?.. У тех, не желающих вспоминать, довольно уже было (и ещё будет) времени уничтожить все документы дочиста.

Свои одиннадцать лет, проведенные там, усвоив не как позор, не как проклятый сон, но почти полюбив тот уродливый мир, а теперь ещё, по счастливому обороту, став доверенным многих поздних рассказов и писем, – может быть, сумею я донести что-нибудь из косточек и мяса? – ещё, впрочем, живого мяса, ещё, впрочем, живого тритона.

В этой книге нет ни вымышленных лиц, ни вымышленных событий.

Люди и места названы их собственными именами.

Если названы инициалами, то по соображениям личным.

Если не названы вовсе, то лишь потому, что память людская не сохранила имён, – а всё было именно так.

Эту книгу непосильно было бы создать одному человеку. Кроме всего, что я вынес с Архипелага, – шкурой своей, памятью, ухом и глазом, материал для этой книги дали мне в рассказах, воспоминаниях и письмах —

Я не выражаю им здесь личной признательности: это наш общий дружный памятник всем замученным и убитым.

Из этого списка я хотел бы выделить тех, кто много труда положил в помощь мне, чтоб эта вещь была снабжена библиографическими опорными точками из книг сегодняшних библиотечных фондов или давно изъятых и уничтоженных, так что найти сохранённый экземпляр требовало большого упорства; ещё более – тех, кто помог утаить эту рукопись в суровую минуту, а потом размножить её.

Но не настала та пора, когда я посмею их назвать[2].

Старый соловчанин Дмитрий Петрович Витковский должен был быть редактором этой книги. Однако полжизни, проведенных там (его лагерные мемуары так и называются «Полжизни»), отдались ему преждевременным параличом. Уже с отнятой речью он смог прочесть лишь несколько законченных глав и убедиться, что обо всём будет рассказано.

А если долго ещё не просветлится свобода в нашей стране, то само чтение и передача этой книги будут большой опасностью – так что и читателям будущим я должен с благодарностью поклониться – от тех, от погибших.

Когда я начинал эту книгу в 1958 году, мне не известны были ничьи мемуары или художественные произведения о лагерях. За годы работы до 1967 мне постепенно стали известны «Колымские рассказы» Варлама Шаламова и воспоминания Д. Витковского, Е. Гинзбург, О. Адамовой-Слиозберг, на которые я и ссылаюсь по ходу изложения как на литературные факты, известные всем (так и будет же в конце концов).

Вопреки своим намерениям, в противоречии со своей волей дали безценный материал для этой книги, сохранили много важных фактов, и даже цифр, и сам воздух, которым дышали: чекист М. И. Лацис (Я. Ф. Судрабс); Н. В. Крыленко – главный государственный обвинитель многих лет; его наследник А. Я. Вышинский со своими юристами-пособниками, из которых нельзя не выделить И. Л. Авербах.

Материал для этой книги также представили тридцать шесть советских писателей во главе с Максимом Горьким – авторы позорной книги о Беломорканале, впервые в русской литературе восславившей рабский труд.

Александрова Мария Борисовна

Алексеев Иван А.

Алексеев Иван Николаевич

Аничкова Наталья Мильевна

Бабич Александр Павлович

Бакст Михаил Абрамович

Баранов Александр Иванович

Баранович Марина Казимировна

Безродный Вячеслав

Белинков Аркадий Викторович

Бернштам Михаил Семёнович

Бернштейн Анс Фрицевич

Борисов Авенир Петрович

Братчиков Андрей Семёнович

Бреславская Анна

Бродовский М. И.

Бугаенко Наталья Ивановна

Бурковский Борис Васильевич

Бурнацев Михаил

Бутаков Авлим

Быков М. М.

Вайшнорас Юозас Томович

Васильев Владимир Александрович

Васильев Максим Васильевич

Ватрацков Л. В.

Вельяминов С. В.

Вендельштейн Юрий Германович

Венедиктова Галина Дмитриевна

Вербовский С. Б.

Вестеровская Анастасия

Виноградов Борис Михайлович

Винокуров Н. М.

Витковский Дмитрий Петрович

Власов Василий Григорьевич

Войченко Михаил Афанасьевич

Волков Олег Васильевич

Гарасёва Анна Михайловна

Гарасёва Татьяна Михайловна

Гер Р. М.

Герценберг Перец Моисеевич

Гершуни Владимир Львович

Гинзбург Вениамин Лазаревич

Глебов Алексей Глебович

Говорко Николай Каллистратович

Голицын Всеволод Петрович

Гольдовская Виктория Юльевна

Голядкин Андрей Дмитриевич

Голядкина Елена Михайловна

Горшунов Владимир Сергеевич

Григорьев Григорий Иванович

Григорьева Анна Григорьевна

Гродзенский Яков Давыдович

Деева А.

Джигурда Анна Яковлевна

Диклер Франк

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=541621&p=1

Новая книга о ГУЛАГе

ВАШИНГТОН — 

Поддержка россиянами личности и политики Иосифа Сталина за последние девять лет значительно выросла. Об этом свидетельствуют результаты декабрьского опроса «Левада-центра».

34% респондентов согласны с фразой «Какие бы ошибки и пороки ни приписывались Сталину, самое важное, что под его руководством наш народ вышел победителем в Великой Отечественной войне». В 2007 году согласных с этим утверждением было лишь 28%.

Мудрым руководителем, который привел страну к могуществу и процветанию, Сталина считают еще 20% участников опроса. Тем временем в России вышла в печать книга «58-я: неизъятое» – о людях, прошедших сталинский ГУЛАГ.

Масштаб работы, проделанной российскими журналистами Еленой Рачевой и Анной Артемьевой в ходе создания книги о людях ГУЛАГа, поистине впечатляет. Общее число опрошенных – более 70 человек. Если учесть, что большинству из них далеко за 80, удивительно, что авторы книги вообще смогли найти такое количество очевидцев того страшного времени.

«Я много читала про ГУЛАГ, и вот, в составе экспедиции, побывала на севере, в Алтайском крае, и увидела там остатки бывших лагерей.

Там еще сохранились вещественные свидетельства: брошенная кем-то миска, кусок растерзанной телогрейки… И вот это ощущение того, насколько все это не истлело и остается по-прежнему нам близким, было очень страшным», – вспоминает Елена Рачева, журналист, соавтор книги «58-я: неизъятое».

Впечатление было настолько сильным, что Елена и ее коллега, фотожурналист Анна Артемьева, задались целью найти тех, кто имел отношение к ГУЛАГу, хотя бы сделать их фотографии и по возможности побеседовать.

Как признается сама журналистка, несмотря на пожилой возраст многие бывшие заключенные оказались «очень сильными, красивыми людьми».

Имеется в виду, конечно, их любовь к жизни, которая помогла им выжить в бесчеловечных условиях.

Раз начав, журналисты, под влиянием захвативших их эмоций, уже не могли остановиться. По признанию Елены, каждая из услышанных ими историй была рассказом не о ГУЛАГе, а о конкретном человеке.

Это были рассказы о том, о чем даже образованные, но более молодые, люди обычно знают только по произведениям Солженицына и Шаламова.

Дело – уже не только в репрессиях и преступлениях сталинского режима против собственного народа, а в том, как все эти осужденные зека выживали, как они страдали, дружили, любили и что при этом чувствовали. В беседе с Русской службой «Голоса Америки», Елена так и назвала свой опыт: уроки жизни.

Конечно, самым противоречивым моментом стало то, что часть тех людей, у которых журналистам удалось взять интервью, оказались не жертвами, а слугами режима. Среди них – охранники, конвоиры, административные и хозяйственные работники.

В биографии почти каждого из них имеются случаи, когда те действия, которые они совершали по службе, приводили к тому, что некоторых или даже многих невинных людей ждали лагеря, а то и расстрел.

К удивлению авторов книги, большинство из бывших служителей не чувствует ни малейшего раскаяния.

Эти люди верят, что они выполняли приказ, делали то, что им было велено, и потому не несут личной ответственности за злодеяния режима. Более того, ни они сами, ни общество не заинтересованы ворошить прошлое.

И вот в этом, считает Рачева и ее коллеги, заключается корень проблемы, связанной с осуждением преступлений и наказанием виновных:

«Мы поняли, что в России очень плохо обстоит дело с памятью о репрессиях. Люди до сих пор не поняли и не осознали глобальных вещей.

Читайте также:  Книги про тойоту

До тех пор, пока Коммунистическая партия не будет осуждена как партия, которая осуществляла репрессии; пока не будет “русского Нюрнберга”, где будут названы виновные; пока не будет общественной дискуссии о том, что ГУЛАГ нарушал права человека и был незаконен, – мы будем жить в обществе, в котором одни до сих пор боятся, а другие до сих пор не видят, в чем их вина».

Понимают свою вину те, кто сторожил, конвоировал, нажимал на курок, или не понимают? – тяжело выяснить. В книге описан лишь один бывший охранник ГУЛАГа, который до сих пор находит своих бывших заключенных, чтобы лично перед ними покаяться. Кстати, далеко не всегда они этому рады.

Те, кто был по ту и по эту сторону колючей проволоки, всю жизнь старались не распространяться о прошлом. И что удивительно, они делали это по одной и той же причине: ради детей и внуков, чтобы не создавать для них неприятности. Результат: правда о массовых репрессиях так и остается в давно написанных книгах.

А книги эти – например, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына – некоторые российские патриоты называют «основанными на вымысле» и требуют исключить их из школьной программы.

Источник: https://www.golos-ameriki.ru/a/new-gulag-book/3145655.html

Пермское краевое отделение Международного общества «Мемориал»

Источник: http://mustagclub.ru/blog/vospuzn_gulaga_1/

Белых Петр Иванович – родился в 1917 г. Зам. начальника ст. Новокузнецк-сортировочный.
Арестован в 1937 г. Осужден на 8 лет ИТЛ и 5 лет поражения в правах.

В конце декабря 1933 года я вынужден был оставить школу и поступить на работу в Араличевский транспортный отдел г. Сталинска списчиком вагонов.

Расставшись со школой, я, чтобы заглушить свои переживания, с головой ушел в новую для себя жизнь и быстро освоился на производстве.

Начальник отдела Петр Демьянович Иголкин относился ко мне с большой теплотой и называл меня сынком. Почти каждый день, уходя на обед, он брал меня с собой. Завидев меня на пороге, дети кричали: «Мама, мама, пришел еще один сынок!».

Ровно через год Петр Демьянович взял меня за руку, привел к начальнику железнодорожной станции и сказал: «Здесь ты пробьешь себе дорогу». Не прошло и одного месяца, как с меня потребовали свидетельство о рождении. Мне не было еще 18 лет, и грозило увольнение с работы. Я сказал об этом Петру Демьяновичу.

По его совету я был направлен на определение возраста к врачу Жеребцовой. Вместо меня в кабинет вошел мой двадцатилетний друг Шарапов Саша. Мне показалось, что прошла целая вечность. Двери кабинета резко распахнулись и с криком: » Вот тебе и 18 лет!» – вылетел с бумажкой Саша. Я замер от страха, но все обошлось.

Должность коммерческого конторщика я освоил быстро и через полмесяца сдал испытание на «отлично». Мой переход совпал с передачей станции в постоянную эксплуатацию, и меня избирают секретарем комсомольской организации. Шел 1935 год.

Я был неосвобожденным секретарем, но меня тем не менее вызывали на все совещания и активы, проводимые в Управлении Томской железной дороги. И уже тогда в повестку дня включали вопросы об усилении бдительности и разоблачении врагов народа.

В то время начальником Томской дороги был Ваньян Андрей Львович. Перед назначением его на должность газеты «Гудок», «Железнодорожник Кузбасса» писали о нем, как о соратнике Кагановича Л.М. Это был молодой, красивый, опрятно одетый в форменное обмундирование человек. Он обладал ораторским искусством и был всеми любим.

В июне на дорожном активе, после своего доклада о бдительности, он спросил начальника станции Новосибирск-пассажирский: «Вот вы, начальник станции, хоть одного врага разоблачили?» Начальник станции, чрезмерно толстый, небольшого роста, торопливо вскочил: » Товарищ начальник дороги, разоблачили багажного весовщика!» Ваньян с возмущением оборвал его:»Какого врага?! Блоху разоблачили. Надо настоящих врагов разоблачать!»

Через несколько дней, возвращаясь с аттестации, мы прочитали в газете «Железнодорожник Кубасса» напечатанную на первой странице жирным шрифтом статью «Выкорчевывать и до конца разоблачать охвостья Ваньяна».

Речь шла уже не о нем, а о его референте, который обвинялся в притуплении бдительности. Потом мы узнали, что Ваньян попал в Иркутский «Централ» и, не выдержав пыток, бросился с третьего этажа в лестничный пролет.

Впоследствии его реабилитировали посмертно.

В августе этого же года произошел еще один случай. Начальник нашей станции Вайншпок М.З. вызвал к себе меня, зам. начальника по оперативной работе Кривенко и предупредил, чтобы завтра мы со станции не отлучались, так как он выезжает срочно в Новосибирск.

Фактически он выехал в этот же день. На второй день прибежала перепуганная домработница и рассказала, что двое из НКВД заявились в квартиру и все перевернули. Вайншпоку таким образом удалось избежать ареста и помог ему Л.М.Каганович.

Впоследствии он работал главным инженером Министерства Хлебопродуктов в Москве.

Источник: http://pmem.ru/359.html

ГУЛАГ: история выжившего калымского зека

Ковалеву Василию Ивановичу 83 года. Он работающий пенсионер, которому на вид лет 60. Живет в Магадане. Посадили его при Сталине, вышел при Хрущеве. Его история мало чем отличается от миллиона других репрессированных в те годы. Однако это один из редких случаев, когда бывший узник может так просто взять и зайти в стены тюрьмы в которой сидел и более того рассказать о тех временах.

Жил селе под Одессой, дали “четвертак в зубы” за “диверсионно-террористическую деятельность” – во дворе нашли старую шашку, которой Вася рубал капусту. В двадцать лет начались его мытарства.

Бывшая территория ЗУРа ОЛП №4 знаменитой Магаданской транзитки.

Эта территория сохранилась благодаря тому, что ее передали ракетной части, а теперь в ведомстве УВД.

Корпус тюрьмы использовали военные как оружейный склад. Толстые стены, решетки на окнах, лучше не придумаешь.

Бежать решили еще в Ванино, на пересылке, тогда нам не повезло. Был готов подкоп длиной 40 метров, но кто-то “настучал”. Мы тогда настолько обозлились, что готовы были погибнуть, но порвали бы кого угодно.

Михаила Хаютина у администрации отбили, когда его пришли забирать. На него “настучали”, что писал в ООН. Он петиции в бутылки прятал и совал в парашу, которую потом в море выплескивали. Говорят, американцы нашли пару бутылок.

После этого, Хаютина и нас этапировали на Колыму.

Тут меня судьба свела с Соловьевым, особо опасным “политическим”. В шахте встретились, метрах в пятистах под землей, при нем четыре охранника-зека. Говорит, мы готовим побег всей зоны. А это две тысячи народу.

План такой: трое должны были незаметно остаться в шахте, просидеть несколько недель, пока шум утихнет, потом выйти и напасть на гарнизон со стороны, откуда не ожидали.

Затем хотели раздать оружие заключенным и поднять восстание на Колыме.

1 апреля 1954 года мы бежали. Под землю! добрели в шахте до тайника, и Горбунов замуровал троих: меня, Соловьева и Антонова. На следующий день затихла шахта, бур-молотки не работают – хватились. Зеки бежали редко, и это считалось огромным ЧП.

Потом нам рассказали, что сразу поступил приказ: при обнаружении убить. В моей зоне надзиратель нашел на чердачном люке сорванную пломбу. Поднимается: висит мертвец. Сначала решили, что это я – мы все были похожи друг на друга, доходяги, черные.

Повесившемуся за срыв пломбы добавили 4 года. Посмертно, представляешь? Искали нас долго. Привезли горных мастеров, знавших шахту досконально. Они божились, что в вечной мерзлоте мы больше недели не протянем. Чекисты объявили: тем, кто найдет трупы беглецов, даем 25 тысяч. Некоторые вольнонаемные согласились искать. Из-за этого двоих вольняшек наши до смерти забили.

В мае горбунов нас “раскупорил”, но мы еще некоторое время отсиживались. А потом нашелся человек, который сдал Горбунова и весь наш план. Это была катастрофа. Все выходы из шахт закрыли решетками.

Причастных к побегу арестовали. И мы оказались в безвыходном положении. Всего под землей провели пять месяцев. Темнота, постоянный холод. Продукты съели месяца за три.

Потом дошли до того, что дерево строгали тонко-тонко и мягкие стружки жевали.

Соловьев при свете шахтного фонаря изучал французский язык, дифференциальное и интегральное исчисление, у него с собой были учебники. Выйти, как планировалось раньше, было нельзя.

И мы в июне начали долбить свой ход на поверхность в песке, скованном вечной мерзлотой. Я ходил на разведку и подзаряжал аккумуляторы. Антонова пускать было нельзя, он несдержанный, замочить мог кого- нибудь.

Я-то и сам резал ссучившихся, но это по необходимости, а он был обычный лагерный убийца.

В августе пробились наверх, вышли полуослепшие, как кроты. Ни о каком восстании речи нет, конечно. Наша верхушка в лагере вся арестована. Пошли к городу. Там нас и взяли. Сначала поймали Антонова с Соловьевым.

Привезли их в КГБ и обвинили в том, что они меня съели! 12 апреля 56-го года меня взяли с магаданской зоны за жалобу в ООН “от вечного раба строительства коммунизма”.

Так и написал! конечно, задавить могли по тогдашнему времени.

Сержант Роман Нетудыхатка, инспектор по приему жалоб, не хотел брать мою бумагу. Его воры заставили. Сказали – иначе не уйдешь живым.

Он подергался, а охрана далеко: что еще остается?! На следующий день за мной приехали из Управления Северо-восточных Исправительно-трудовых лагерей: “кто тебя научил?”. Били долго.

Я злой был, кричал: “вы меня можете убить, но ненависть мою не заберете!” – Хочешь смерти? мы тебя сгноим!

Привезли меня в ЗУР – зону усиленного режима. В приемной избивали “бытовика” за то, что, когда его стригли, он попросил не трогать бороду. Пинали в живот сапогами, прыгали на нем, бросали с размаху на пол. Потом мне старший сержант говорит: “а тебе особого парикмахера приведем!” все вышли. Слышу лай собаки.

Ну, думаю, п…Ц. Я эту овчарку помнил хорошо. Здоровая, как теленок, весит больше меня. Ее в СИЗО раньше пускали на усмирение бунтов, а в ЗУР перевели за то, что умела давить людей насмерть. Она прыгнула сразу. А у меня носки и каблуки были металлическими пластинками подкованы, чтобы обувь не снашивалась.

И я так удачно ударил, что она упала. Я не дал ей подняться, прыгнул и вцепился зубами в горло. Под зубами что-то хрустнуло, она подергалась и затихла. Я ее рвал пока юшка не потекла Жду. Никого нет. А за стеной – кабинет начальника ЗУРа Раковского. Думаю – заскочу туда и перегрызу ему артерию, я видел, как воры это делают.

Потом открою камеры и подниму бунт, потребую прокурора города. Но тут вошли надзиратели, увидели собаку и за меня взялись. Били, бросали спиной о стену. У меня отказали ноги, но я как-то ухитрился доползти до начальника и стал кричать, чтобы меня не убивали.

Раковский орет: “Взять этого контру!” и тут его заместитель с размаху ударил меня по шее наручниками.

Я упал и очнулся только через неделю на бетонном полу. Это был неотапливаемый подвал смертников, из которого никто не выходил живым. Как и сейчас с потолка свисали сосульки. Мне повезло, хотя просидел я там осень, зиму и весну.

Мой сосед не выдержал истязаний и холода и заостренной ложкой разрезал себе живот и на стене кровью написал: “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!” ему засунули обратно кишки, зашили и через неделю кинули обратно.

Недолго он прожил, конечно… каждый четверг был сан.день и его вывезли.

В этих нишах светила тусклая лампочка закрытая решеткой.

Это кабинет в котором избивали Василия Ивановича.

Показывает толщину внутренних стен.

Тот самый подвал. Полметра замершей воды.

Камеры смертников в подвале.

Рассказывает , что весной затапливало подвал и вода поднималась вот на столько.

А этот начальник, раковский, кстати, до сих пор жив. Вон дом его, видишь? но тебе не откроет. Я его, козла, как-то прижал. Кричит: “мне приказали тебя убить!”

Второй этаж был достроен позже в 40м. Когда заработал кирпичный завод.

Стены камер переломали под склад.

Сплошные нары в два яруса. На стенах остались следы.

“Эта территория ОЛПа №1 для уголовных статей теперь тут люди живут.” .

“Из лагеря водили на работы на рытье котлованов вооон того дома…”

Василий Иванович никогда не был сломлен духом. Лагерная жизнь, жестокость и истязания очень сильно научила его выживать при этом оставаться человеком. Работает, помогает детям, ездит на родину в отпуск, принимает гостей со всей страны. После операции, обещал еще встретится и рассказать о былом.

Колыма. Фильм 3-ий. Война после войны. Ковалев Василий Иванович рассказывает свою историю на 55 минуте

Источник: http://infomaniya.com/gulag-shokiruyushhaya-istoriya-vyizhivshego-kalyimskogo-zeka/

Ссылка на основную публикацию