Книги про блатных

Читать

По вечерам, перед отбоем, тюрьма затихает, затаивается; в недрах ее начинается особая, скрытная жизнь. В этот час вступает в действие «тюремный телеграф». Каждый вечер, пронзая каменную толщу стен, звучит еле слышный дробный стук; несутся призывы, проклятия, просьбы, слова отчаяния и ритмы тревоги.

Я сидел на нарах под окошком, смотрел в зарешеченное небо. Там, в синеве, дотлевал прозрачный июльский закат. Кто-то тронул меня сзади за плечо, сказал шепотком:

— Эй, Чума, тебя вызывают.

— Кто?

— Цыган. Из семьдесят второй.

Цыган был одним из моих «партнеров по делу», одним из тех, с кем я погорел и был задержан на Конотопском перегоне. Мы частенько с ним так общались — перестукивались, делились новостями. На этот раз сообщение его было кратким.

«Завтра начинается сессия трибунала, — передавал Цыган. — Есть слух, что наше дело уже в суде. Так что жди — по утрянке вызовут!»

Он умолк ненадолго. Отстучал строчку из старинной бродяжьей песни «вот умру я, умру я…» и затем:

«Вышел какой-то новый Указ, может, слыхал? Срока, говорят, будут теперь кошмарные… Не дай-то Бог!»

Указ? Я пожал в сомнении плечами. Нет, о нем пока разговора не было. Скорей всего, это очередная «параша», обычная паническая новость, которыми изобилует здешняя жизнь… Я усомнился в тюремных слухах — и напрасно! Новость эта, как вскоре выяснилось, оказалась верной.

Именно в июльский этот день — такой прозрачный и тихий — появился правительственный указ, страшный «Указ от 4. 6. 1947 года», знаменующий собою начало нового, жесточайшего, послевоенного террора. Губительные его последствия мне пришлось испытать на себе так же, как и многим тысячам российских заключенных… Но это потом, погодя.

А пока, примостясь на дощатых нарах, я ждал утра — ждал судного часа.

По коридорам, топоча, прошла ночная дежурная смена. Отомкнув кормушку, небольшое оконце, прорубленное в двери и предназначенное для передачи пищи, надзиратель заглянул в камеру и затем сказал с хрипотцой:

— Отбой. Теперь чтоб молчок!

Постоял так, сопя и щурясь, обвел нас цепким взглядом и с треском задвинул тугой засов.

День отошел — один из многих тюремных дней, уготованных мне судьбою. Струящийся за решеткой закат потускнел, иссяк, сменился мглою. И тотчас под потолком вспыхнула лампочка, неяркая, пыльная, забранная ржавой проволочной сеткой. Свет ее лег на лица людей и окрасил их мертвенной желтизной.

Многолюдная, битком набитая камера готовилась ко сну: ворочалась, шуршала, пахла потом и дышала тоской. Здесь каждый находился под следствием и дожидался суда. И грядущее утро для многих в камере было роковым, поворотным…

Что оно принесет и каковым оно будет?

Внезапно в углу, неподалеку от окна, раздался негромкий дробный стук.

Я невольно прислушался: три удара — «в»потом — шесть, значит — «е»… Затем последовала частая серия, оборвавшаяся на «р»… Получалось — «верь», только без мягкого знака. Впрочем, в тюремной азбуке эти знаки, как правило, опускаются. «Кто бы это мог быть?» — заинтересовался я. Потянулся в угол и прильнул к стене, и сейчас же по лицу мне — по глазам и скулам — хлестнули холодные капли.

Так вот в чем дело! Это сочилась камерная сырость. По ночам, когда люди спали, тюрьма сама начинала звучать, говорить…

«Верь! — усмехнулся я, стирая влагу с ресниц. — Во что мне теперь верить?»

* * *

И опять мне припомнился Львов — пограничный украинский город — самый «западный» и самый вольный изо всех советских городов послевоенной поры.

Наводненный контрабандистами, бендеровцами и валютчиками, он привлек меня не случайно. Устав от скитаний и тягот бездомной жизни, я решил пробраться на Запад, во Францию, к своим родственникам, уехавшим из России после революции.

Мне указали путь, дали нужные адреса во Львове. Я прибыл туда и попал к украинским террористам, в одну из их бесчисленных подпольных организаций. Бендеровцы должны были переправить меня за кордон, но не смогли, не успели.

Начались чекистские облавы: мне пришлось уходить из города ночью, второпях.

…Я шел проселочными дорогами, изнывая от жары и голода; в обнищалой этой глуши еду нельзя было достать ни за какие деньги, да их и не было у меня. И ни украсть, ни выпросить я тоже не мог; случайные редкие хутора встречали пришельцев враждебно и настороженно.

Я пил гнилую воду из луж, ел траву и даже крапиву (листья ее надо сворачивать так, чтобы внешняя жгучая их сторона оказалась внутри, тогда крапива становится вполне съедобной, обретает привкус свежего огурца).

Поначалу я избегал, боялся железнодорожных станций, но потом не выдержал; в темноте, ползком, дотащился до перрона, спрятался под его настил и долго лежал там, дожидаясь поезда… На этой дороге я вскоре и познакомился с нынешними моими «партнерами».

Две недели разъезжал с ними на местных поездах, подработал немного денег, окреп, поправился, пришел в себя. А затем случилось нелепое это «дело».

Неподалеку от Конотопа мы встретили в тамбуре ночного вагона двух спекулянтов, везущих на полтавский рынок цветные румынские шали и дамское белье.

Часть их товара мы забрали себе, и той же ночью, к утру, были задержаны линейной милицией по обвинению в железнодорожном грабеже.

Я вспоминал все это, томясь бессонницей и коротая ночь. Она тянулась мучительно и долго. Камера давно спала уже, было тихо, только в противоположном конце ее слышалась глухая возня, торопливый шепот. Я уловил обрывки странных фраз: «Тяни… Да не так — снизу…» — «Учтите, оглоеды, это — мое!» Приподнялся, вглядываясь. И различил неясные шевелящиеся тени.

Я знал: там размешались «шкодники» — мелкое ворье и базарные аферисты. Публика эта принадлежит к преступному миру, но не входит в его элиту. В тюремном табеле о рангах она занимает положение небольшое, неважное.

Шкодники были чем-то взволнованы. Я окликнул их погодя:

— Эй, чего вы там суетитесь?

— Да тут фрайер кончается, — ответили мне, — дуба дает.

— Так что же вы ждете? Зовите надзирателя.

— Сейчас… Вот только вещички его поделим.

— Да вы что же, сволочи, — удивился я, — хотите голым его оставить?

— Ну, зачем же! Мы его прикрыли, — сказал, приближаясь ко мне, один из шкодников. Он держал в руке суконный новенький полосатый пиджак, осматривал его и ухмылялся, морща губы:

— Хороший материальчик! Чего ж его мертвому оставлять? Ему ведь все равно. Теперь для него любая одежда годится, а лучше всего — деревянная.

Когда покойника выносили из камеры, я посмотрел на его лицо; молодое, скуластое, все в рыжих веснушках, оно еще не утратило красок и было до странности безмятежным.

А ведь его раздевали еще дышащим, теплым, в сущности полуживым. О чем он успел подумать в последний момент? Какая мысль пронзила его и утешила, примирила с тем, что случилось?

Заснул я трудно, перед самой зарей, и сны мне виделись тяжкие, болезненные, мутные: заросли крапивы окружали меня, и мертвый мальчик тянулся ко мне веснушчатым своим скуластым лицом. «Здесь не пройти, — бормотал он, указывая на заросли, — а ведь мы с тобой голые. Жжется… если бы у нас были вещи! С вещами…» Я очнулся, разбуженный окликом надзирателя:

— С вещами! На коридор!

В это утро со мною на суд отправлялось немало народа. Шумную нашу ораву пересчитали в коридоре, выстроили попарно и вывели на тюремный, залитый режущим солнцем двор.

Там уже дожидался, пофыркивал и чадил бензином высокий черный фургон — знаменитый арестантский «воронок».

Была суббота — день передач и свиданий — и возле ворот, неподалеку от воронка, теснились пришедшие с воли женщины.

Одна из них, рыжеволосая, с высокими скулами, показалась мне странно знакомой: было такое чувство, словно бы я уже видел ее где-то… Она стояла, обеими руками прижимая к животу кастрюлю с дымящимся супом.

Внезапно руки ее дрогнули, лицо напряглось, заострилось, глаза расширились и остекленели.

Источник: https://www.litmir.me/br/?b=96681&p=1

Лучшие книги про тюрьму и зону

В этом списке собраны лучшие и популярные книги про тюрьму и зону, которые вам стоит прочитать, если вы интересуетесь этой темой.

Сергей Довлатов. Зона. Записки надзирателя

Повесть Сергея Довлатова «Зона» описывает четырнадцать эпизодов из жизни зэков и их надзирателей. В книге повествуется о пребывании в тюрьме и о взаимодействии с другими заключенными. Язык Довлатова прост и понятен, полон жизненного юмора, за которым порой читается, что: «Ад – это мы сами». Дальше

Флит Моул. Дхарма в аду

В книге два главные героя.

Во-первых, это общественный активист, который борется за права заключенных, а во-вторых, повествуется об учителе медитации, Флите Моуле, который описывает процесс своей трансформации и о службе в условиях недружелюбия, злобы и отчаяния в стенах федеральной тюрьмы строгого режима.

Это сборник статей, некоторые из которых были опубликованы. Все они охватывают 14 лет пребывания в тюрьме. История Флита пронизана добротой, верой в лучшее и победой человеческой души. Идея книги по-настоящему показывает, что в природе каждого человека заложена внутренняя доброта. Дальше

Стивен Кинг. Зелёная миля

«Зеленая миля» — знаменитый роман Стивена Кинга. Читатель окажется в стенах жуткого тюремного блока смертников, среди которых убийцы, маньяки и психопаты. Все они доживают здесь последние дни или даже часы.

Работающие в тюрьме надзиратели не лучше: садисты или отчаявшиеся люди. Но неожиданно в этом пугающем месте оказывается наидобрейший Вождь, который способен творить настоящие чудеса и исцелять.

Найдется ли в нашем безжалостном и беспощадном мире место для такого светлого человека? Дальше

Ольга Романова. Русь сидящая

В «Руси сидящей» рассказывается о заключенных российских тюрем, исправительных колониях и следственных изоляторах. Здесь отбывают наказание абсолютно разные люди: от умных до самых несообразных, люди состоятельные и бедняки, честные и слабодушные, виновные и невиновные.

Они такие же, как свободные люди, как и в жизни на воле, тут есть законы и правила. «От сумы да от тюрьмы не зарекайся» – выражение журналистки Ольги Романовой, которое как нельзя кстати отражает прописную истину российской жизни.

Столкнувшись с этим на собственном опыте, она организовала движение, борющееся за помощь осужденным и их семьям. Персонажи ее книги — живые люди, оказавшиеся перед палачом в лице российского правосудия.

Их реальные истории способны тронуть до глубины души, заставить испытать целую палитру эмоций, в очередной раз удивляя тем, насколько реальная история может порой затмить даже самую великую выдумку. Дальше

Валерий Карышев. Современные тюрьмы. От авторитета до олигарха

В настоящее время пословица «от тюрьмы и сумы не зарекайся» стала животрепещущей, ведь за решеткой может оказаться кто угодно: и преступник, и миллионер, и самый обычный человек.

Автор книги знает о тюрьмах на собственном опыте, ведь привычный распорядок дня адвоката таков: утром – Бутырка, днем – Матроска, вечером – Лефортово.

В своей книге Валерий Карышев рассказывает читателю о самых секретных заговорах, раскрывает тайны, традиции и нравы российских тюрем, и том, как люди там живут и умирают. Дальше

Самый популярные книги про Афганскую войну.

Владимир Колычев. Прощу, когда умрешь

В книге повествуется о стремительном повороте судьбы Тимофея Феоктистова. Герой не только ухитрился отбиться от двух парней с ножами, заставших его в парке, но и навалял одному из них так, что тот оказался в больнице.

Кто-то скажет, что он просто защищался, а следствие заключило, что Тимофей – виновник драки, дав 3 года лишения свободы. Пришло время выходить на свободу, но Тимофею не дает покоя вопрос: кто же истинный виновник его несчастья? Тимофей начинает собственное расследование.

Он узнает такие вещи, от которых мурашки по телу побегут. Дальше

Владимир Колычев. Заказ, или Мой номер 345

Давно встречались бывший спецназовец Ролан Тихонов и бандит Волока. Спустя время Ролан стал киллером в банде авторитета. Но, как известно, жизнь наемного убийцы коротка, даже если тот не оставляет следов.

Однажды Волок приказал своим корешам убить наемника. Но это оказалось не так просто — Ролан дал им отпор и оказался на зоне. Спустя время, вышел он на свободу уже опытным хищником.

А закон хищника таков: если драка неизбежна, бей первым. Дальше

Виталий Зегмантович Лозовский. Как выжить и провести время с пользой в тюрьме. Часть 1

В книге детально описывается тюремные традиции, законы, правила и быт. Автор, медик по образованию, знает об этом из собственного опыта, ведь он побывал в 12 тюрьмах России. Он прошел огонь и воду, будучи смотрящим. В книге автор делится своим опытом о том, как не потерять себя при трудных обстоятельствах.

Философия тюрьмы станет полезной информацией для тех, кто никогда там не был, тех, чьи близкие не попадали за решетку: о том, как себя вести в тюрьме, сохранив честь и здоровье, о воровских понятиях, как держать себя в камере, отстаивать свою точку зрения и что делать родственникам заключенных, чем лучше помочь арестанту.

Дальше

Виталий Зегмантович Лозовский. Как выжить и провести время с пользой в тюрьме. Часть 2

Продолжение первой части книги, где рассказывается о шмонах, этапах заключения и нацболах (представителях тюрьмы, придерживающихся национал-большевистской идеологии). Описываются заповеди арестанта. Например, о том, что лучшее решение – воздержаться от татуировок.

Читайте также:  Книги про женщин

Как нужно взаимодействовать с гопниками. Как следить за здоровьем, используя то, что есть в камере. Лозовский раскрывает воровские, людские и гадские понятия, немного об их истории, философии и их парадоксальности.

Отдельно представлены советы о том, как вести себя, если угодил за решетку, о первой встрече с правоохранительной системой. Дальше

Фима Жиганец, Александр Анатольевич Сидоров. Тюремные байки

Сборник Фимы Жиганца «Тюремные байки» давно уже считается раритетом, ведь даже при сегодняшней свободе слова издатели не могут решиться выпустить это книгу.

Сборник полон ярким слэнгом, нецензурной лексики и тюремными байками. Несмотря на все это, в 2004 году рассказ «Рафик-диссидент» все же завоевал главную премию Русской Национальной литературной сети.

Вы не пожалеете о потраченном на прочтение книги времени. Дальше

Мария Юрьевна Обатнина. Игры в добро и зло. Часть первая. Реванш

Сага в шести частях, повествующая о борьбе полковника Белова и опасного московского преступника Алекса Смолина по прозвищу «Черный Ферзь», имеющая совершенно другую трактовку.

В книге от и до раскрыты не только характеры главных героев, но и в очередной раз демонстрируется сокрушительная победа добра над злом. Герой находится на пожизненном заключении в одной из закрытых тюрем России.

Неожиданно, каким-то магическим образом, Алекс Смолин оказывается на воле. Дальше

Николай Полотнянко. Загон для отверженных

Герой романа — неудачник и путаник — оказывается в лечебно-трудовом профилактории, через который в 1964 — 1994 годах прошли, даже по самым низким оценкам, около полутора миллионов людей, имеющих алкогольную зависимость.

В этом месте их подвергали принудительному лечению и безжалостно использовали, чаще всего для работы на вредном производстве. Тем не менее, главная идея романа заключена не в этом.

Основное внимание приковано ко внутреннему миру талантливого человека, к борьбе за собственное выживание и обретению потерянного счастья. Дальше

Леонид Амстиславский. Невольные записки

В последнее время популярными стали те истории, которые описывают нынешний российский бизнес, путь тихих заведующих лабораторией в кресла миллионеров. Но порой это доводит и до тюремной койки. Тем не менее, история тюремной России, которая далеко не всегда соответствует истории России уголовной, заботит жителей страны по каким-то причинам меньше.

Амстиславский рассказывает во всех деталях, каково это попасть в современную тюремную среду. Также он повествует порой об абсурдных историях, связанных с судебной тяжбой и о бесчеловечных приговорах, напоминающих произведения Кафки и уносящих в страну, где сталинизм, если судить по тюрьмам, до сих пор жив и процветает.

Прочитав его записки, читатель понимает, почему международные общества по правам человека с давних времен считают быт в тюрьмах России и следственных изоляторах настоящим мучением. Однако жители России, по-видимому, считают, что наша страна – это одна большая палата №6 в колонии строгого режима.

И потому невозмутимы перед этим измывательством над человеческим достоинством под названием «камера». Дальше

Масуме Абад. Я жива (Воспоминания о плене)

Они верили, что попали в плен по ошибке, считая, что, будучи гражданскими, окажутся на воле. Но все обернулось иначе: они попали в одну из самых чудовищных тюрем Ирака баасовского режима.

Четыре молодые девушки из Ирана в течении 40 месяцев бок о бок проходили нечеловеческие испытания, подвергаясь жестоким пыткам. Мечтая о свежем воздухе, они не знали ничего о своих родных. Все же им удалось все выдержать.

Девушки вернулись домой, однако, даже спустя 30 лет, они помнят о том мучительном времени. В своей документальной книге Масуме Абад расскажет об этом всем. Дальше

Михаил Ходорковский, Наталья Геворкян. Тюрьма и воля

Когда-то Михаил Ходорковский был одним из самых богатых людей России, но вдруг оказался ее арестантом. Его заключение в 2003 году и дальнейший обвинительный приговор имели решающее значение для судьбы России, которая двигалась в направлении подавления свободы слова и предпринимательства для создания полицейского государства.

Власти желали устранить неподвластного им бизнесмена, но вместо этого получили символ свободы, железной воли и веры в ценности и взгляды демократии. Эта книга неповторима, поскольку ее автором является сам Михаил Ходорковский. Впервые за долгое время он решил честно рассказать о том, как все было в действительности.

Как молодежный центр превратился в банк МЕНАТЕП, а затем – ЮКОС. Как проходили залоговые аукционы, и ЮКОС занял лидирующую позицию российского и мирового предпринимательства. И как в дальнейшем все это было разрушено – потому, что Ходорковский, по мнению власти, ей помешал.

Почему он не уехал, хотя возможность была, почему не злится на тех, кто виновен в его страданиях. Какова жизнь в неволе? И каким он представляет будущее страны? Дальше

Сергей Герман. Фраер

В книге «Фраер» повествование идет от первого лица. Описывается жизнь людей, оказавшихся за решеткой. О взаимодействии людей на зоне, принятых обычаях и законах.

В одной камере сидят и убийцы, и люди, осужденные за экономические преступления, матерые преступники и те, кто попал в тюрьму по глупости, блатные и те, кто хочет исправиться. Каждый из них борется за выживание и свои взгляды. Книга освещает их истории.

Иногда эту книгу трудно читать, но она вовсе не объясняет, как выжить в российской тюрьме. Она о том, как в ней остаться человеком. Рекомендуется молодым парням 16 — 20 лет, которые еще не определились с призванием и жизненным путем.

Возможно, она послужит предостережением для тех, кто сомневается, что у человека лишь одна жизнь, которую надо прожить так, чтобы, вспоминая ее на смертном одре, тебе не было стыдно за все, что с тобой происходило. Дальше

Лев Пучков. Подземная тюрьма

Совершенно случайно Алекс Дорохов – картограф – попадает в «B.U.N.K.E.R.» — команду, созданную властной госструктурой. Их задачи сложно понять, а члены команды один подозрительнее другого. Когда пришло время вступать в должность, это событие ознаменовалось неожиданными приключениями, резко переходящими в боевые действия где-то в подземельях Москвы. Дальше

Валерий Горшков. Тюрьма особого назначения

В старом монастыре еще во времена СССР сделали колонию строгого режима. В ней отбывают срок те, кому присвоили высшую меру наказания, — лидеры преступных группировок, киллеры за которыми стоят сотни преступлений. Но и в этом забытом Богом месте, есть немного от обычной жизни.

Начальник тюремной церкви отец Павел изо всех сил старается убедить маньяков и чудовищных убийц измениться и раскаяться. В прошлом заслуженный военнослужащий сил специального назначения, испытавший себя в горячих точках, отец Павел пообещал не убивать людей.

Но когда до него доходит информация о скором побеге опасного преступника, он вдруг осознает, что придется нарушить обещание. Дальше

Валерий Карышев. Матросская тишина

В криминальном мире, следственный изолятор «Матросская тишина» знают все, но оказываются там только особо отличившиеся. Главаря московской ОПГ «зеленых» наемников Курдюмова отправили в спецблок — место с самой серьезной охраной в изоляторе.

«Зеленые» ликвидировали лидеров группировок и воров в законе, неугодных влиятельным людям. Приговор Курдюмову еще не вынесли, но уже ясно, что за решеткой он окажется надолго, его ищут опасные люди, чьих друзей и товарищей убрали «зеленые».

Курдюмов знает, что в спецблоке он под защитой стен и сотрудников изолятора, но у его врагов свои способы. Дальше

Азриэль. Высшая мера наказания

Автор этого документального романа не только умелый писатель, но и интересная личность. Он родился в Армении и однажды был приговорен к смертной казни, которая затем была пересмотрена в пользу пожизненного заключения.

Писатель откровенно расскажет историю своей жизни, о том, как он, оказавшись в безвыходном положении, смог заняться духовным просвещением и даже вернуться к индуистской религии предков. Роман основан на реальных событиях.

Это книга — единственная в своем роде, она раскроет для читателя особенности тюремного быта, о которых знают только заключенные. Дальше

https://www.youtube.com/watch?v=zG-wpzXHrGE

Это были лучшие книги про тюрьму и зону. Если вы знаете еще какие-нибудь подобные романы и хотите поделиться своими впечатлениями о них, пишите в комментариях.

Источник: http://inforazum.ru/knigi-pro-tyurmu-i-zonu/

Воровской порядок

Ветер подхватил сухой прошлогодний лист и понес его от дороги к полю, безжалостно кувыркая. «Пустынное местечко!» – вот первое, что пришло бы в голову человеку, оказавшемуся волей судьбы здесь. Тяжелые тучи плыли, казалось, над самой землей, придавливая своей серой громадой к ней все живое.

Вид местной природы, и так далеко не внушавший радости, от этого производил совсем удручающее впечатление. С одной стороны пустынное поле упиралось в вереницу одноэтажных бараков, отгороженных от внешнего мира высокой бетонной стеной. Поверх этой стены в три ряда бежала колючая проволока.

По углам возвышались архаического вида сторожевые вышки с застекленными кабинками. Колючий орнамент заборов закономерно вписывался в общую заунывность здешнего местечка.

Ворота вахты исправительного учреждения украшал плакат: «На свободу – с чистой совестью!» Плакат не подкрашивали несколько лет, и местами на буквах, аккуратно когда-то выведенных красной краской, появились щербины. От далекого шоссе к зоне вела одна-единственная дорога, упиравшаяся в КП.

Далее, чтобы попасть в ИТУ, нужно было миновать особый коридор, здорово смахивающий на проход для хищников из клетки на арену цирка. Сваренный из толстых стальных прутьев, он тянулся метров на тридцать. Затем еще один контрольный пункт – и человек попадал в зону.

День давно начал сдавать свои права угрюмому вечеру. Солнце, так за целый день ни разу и не пробившее своими лучами тяжелую свинцовую хмарь, оставив тщетные попытки, скатилось за горизонт.

С наступлением темноты лучи прожекторов заскользили по КСП, выхватывая из мрака ночи вышку с часовым, вновь подметали «запретку» и возвращались обратно к соседним вышкам.

Над зоной повисла тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра да иногда – лаем собак из питомника.

Окна тюремной больнички ничем не выделялись среди прочих – такие же темные прямоугольники с решетками. Казалось, что и тут люди спокойно спят, как и положено ночью. Во всяком случае, ни полоски света не было видно ни в одном окне.

Вертухай на вышке крутанулся на месте и поднял воротник, невольно вздрагивая от нового порыва ветра. Ствол «АКСУ», висящего на ремне через плечо, повернулся вместе с ним в сторону небольшого, по сравнению с остальными, барака больнички.

Молодой парень-контрактник с простым деревенским лицом, зевая, окинул его равнодушным взглядом и опять отвернулся. Вновь зевнул и подумал о том, что ему меняться только через час. Затем его мысли повернули в русло, далекое от службы.

– Канай, окно хорошо закрыли? – Тихий шепот раздался из угла комнаты.

– Да, – отозвался такой же осторожный голос.

Зэк с худым жилистым телом, расписанным татуировками так, что оно издали казалось одним синим рисунком, еще раз заботливо поправил одеяло, закрывавшее окно.

– На стреме кто? Серый?

– Угу, – послышалось в ответ.

Через некоторое время в небольшой комнатке палаты тюремной больнички зажегся свет, но с улицы этого видно не было: окно плотно закрывало одеяло. Несколько зэков собрались около импровизированного стола, на котором на аккуратно постеленной газете лежал белый хлеб, стояли банки консервов – разогретая тушенка. Колбаса, сало – отдельно на тарелке.

Послышался осторожный стук, и в дверь передали закутанную в ткань банку.

– Чифирь, – шепотом сообщил кто-то и, едва банку приняли из его рук, поспешил закрыть дверь.

– Зови, – прежде чем зэк, принесший банку с дегтярного цвета варевом, исчез окончательно, негромко, но строго приказал ему тот, кого товарищ величал Канаем.

Через некоторое время дверь ненадолго приоткрылась, и в комнату проскользнули один за другим трое зэков.

– Почетное место, – Канай указал на застеленную шконку одному из троих. – Присаживайся, Григорий.

Стараясь говорить негромко, зэки, однако, не «шкерились». Они знали, что дневальный недавно ушел куда-то и не вернется до тех пор, пока они не «торчнут». Вернее, пока не подадут сигнал – за это ему было хорошо заплачено. На шухере стоял их человек.

– Крытый, за твою откидку, – негромко произнес один из тех троих, что зашли вместе с Григорием. Крытый – было погоняло или, как справедливо считал сам Гриша Рублев, его второе имя.

Последние пять лет Григорий провел в ИТУ-14, затерявшемся среди болотистых лесов Мордовии… Не стоит перечислять весь «послужной» список сорокашестилетнего кандидата в «законники» Григория Рублева – на это ушло бы слишком много времени.

Достаточно сказать, что кличку свою он получил за то, что надолго застрял на «крытке» – зоне особого режима.

Сейчас его товарищи по последней отсидке пришли попрощаться с Крытым и проводить на волю. Тем временем кореш Витьки Каная ловко зарядил папироску и, раскурив, передал соседу справа. В воздухе повис сладковатый запах жженой листвы – «травку» загнал в «косяк» зэк по кличке Пан.

https://www.youtube.com/watch?v=KCi10pLbf2U

Тела блатных корешей испещряли наколки: церковные купола, кресты, тигровые оскалы и прочие символы трудной жизни в неволе. Григорий Рублев не был исключением. Его широкую спину украшала трехглавая церковь с куполами без крестов.

Читайте также:  Книги про мертвецов

С левой стороны груди красовался грозно оскалившийся тигр. На коленных чашечках наколоты розы ветров. На тыльной стороне кисти правой руки мастер изобразил сложное узорчатое плетение.

Фаланги пальцев обеих рук покрывали татуировки в виде перстней.

Да, на проводах «смотрящего» случайных пассажиров быть и не могло! Григорий выделялся среди товарищей более массивной фигурой.

Черные жесткие волосы аккуратно пострижены, но не так коротко, как это принято среди молодых пацанов-первоходов.

Пронзительный взгляд серых глаз красноречиво говорил любому человеку, наделенному хоть каплей здравого смысла, что спорить с Крытым без крайней причины лучше не надо.

– Дерни, Иваныч. – Крытому перешла папироска.

Тот сделал две глубокие затяжки и передал «косяк» дальше по кругу. Канай, в свою очередь, ловко принял его, крепко дернул и передал дальше.

– Что делать собираешься, как приедешь? – спросил неожиданно у Крытого старший по возрасту из всех присутствующих.

Крытый должен был откинуться завтра. Несколько дней назад на сходняке решался вопрос о его ближайшем будущем. Грише предложили быть «смотрящим» в его родном городке Веселогорске.

Располагался он неподалеку от Питера и был одним из тех провинциальных небольших городков, которыми так богата российская глубинка. «Смотрящий» – воровская должность, и было особенно почетно, что братва заранее оказывает «положенцу» такое доверие.

Но приятели нисколько не сомневались в Рублеве. Он ни разу не замарал репутацию, в какие бы сложные ситуации ни ставила его жизнь.

Крытый всегда с честью выходил из них, ни на йоту не поступившись своими принципами, по которым жил еще с малолетства. Крытый невольно задумался над вопросом кореша – старого блатаря по кличке Окунь. Он уже второй раз вместе с ним мотал срок и хорошо знал своего приятеля. Гриша понимал, что тот задал вопрос не просто так.

– Осмотрюсь сначала, – осторожно ответил Крытый, отхлебывая чифиря. – Я уже там, почитай, лет десять не был!

– Ты, Григорий, человек толковый, у братвы нашей в авторитете. – Окунь задумчиво понюхал хлебную крошку, прожевал и, посмотрев прямо в глаза Крытому, продолжил свою мысль: – Ты понимаешь, что я просто так задавать вопрос не стал бы?

Рублев ответил ему понимающим взглядом.

– Так вот, от ребят я слышал, что в Веселогорске беспредел полный. Нормальных людей там почти нет. А масть держат «черные». Есть там такой… Джафаром кличут. Кто он по национальности – не знаю, да это и не сильно важно. Беспредельщик. Хуже него только менты местные.

– Может, заказать его, да и всех делов?! – неожиданно встрял в разговор немного закосевший Канай.

– Помолчи, – недовольно поморщившись, осадил его Крытый. – Дай человека послушать.

– Джафар этот за бабки в авторитеты вылез. Сначала в Питере кружился, но там его двинули здорово, и он со своей кодлой в Веселогорск приканал.

Источник: http://booksonline.com.ua/view.php?book=146018

Книга — Зэк — Седов Б. К. — Читать онлайн, Страница 1

Закладки

Владимир… Прекрасный древний Владимир в сердце земли русской, на берегу Клязьмы…

Кремль, Золотые ворота, Успенский собор, Дмитриевский собор…

Рукотворное чудо Покрова-на-Нерли…

Но есть во Владимире и еще одно очень известное заведение – Владимирский централ. И если любознательный приезжий спросит на улице владимирца: А где же у вас тюрьма? – то, вполне вероятно, услышит ответ: «Между роддомом и кладбищем».

И это – правда. А все остальное, что найдет читатель на страницах этого романа, не более чем авторский вымысел.

Б. К. Седов

1 января 2002 года, Владимир.

Учреждение ОД-1/Т-2 – Владимирский централ.

Медленно, тяжело, похмельно плыл за решеткой окна оперчасти рассвет. Рассвет нового года и нового века. Подследственный Таранов сидел на стуле, кум – напротив него, на подоконнике. За его спиной, на карнизе, ворковали утробно голуби. Валил снег.

И Таранову и оперу было ясно, что дальнейший разговор потерял всякий смысл… несколько секунд кумовской молчал, потом сказал:

– Пятнадцать суток ШИЗО. Для начала.

Таранова увели. Злой и невыспавшийся цирик с серым лицом провел Ивана по продолу. Кафельный пол гулко отражал звук шагов. Цирик что-то бормотал себе под нос, а что – не разобрать… да Иван и не слушал.

Дверь штрафного изолятора закрылась. Иван остался один в каменном мешке размером два на полтора метра.

Из «мебели» здесь была стальная сварная рамашконка – поднятая вертикально к стене, закрытая на замок… и дальняк – унитаз со сливным краном, по совместительству выполняющий обязанности умывальника. В «мешке» было очень холодно.

Иван сел на корточки и прикрыл глаза… он вспоминал, он погружался в те события, которые привели его сюда – в штрафной изолятор Владимирского централа.

…С чего же все началось? С заснеженной, в сугробах, улицы, на которой он с карабином в руках ждал свою жертву? …Или раньше, когда пять дней назад он сел на Московском вокзале в поезд № 151 Санкт-Петербург-Ижевск… и колеса застучали, застучали, застучали – раскатываясь, набирая обороты: тук-тук, тук-тук, – унося прочь от Петербурга. Вагоны слегка покачивались, длинное темное тело поезда с яркими квадратами окон стремительно летело по двум стальным ниткам посреди бесконечного заснеженного пространства – черного, накрытого плотной вуалью снегопада… Прожектор на голове локомотива рассекал мглу широким белым мечом. Поезд мчался на юго-восток, под тысячетонным весом напряженно вибрировали рельсы, бежала рябь по янтарной поверхности в стакане с остывшим, недопитым чаем… И стучали, стучали, стучали колеса…

Нет, это началось еще раньше, когда глубокой ночью он позвонил Лидеру и сказал «да» в ответ на совершенно безумное предложение, а глаза мертвецов смотрели на него из августа двухтысячного… И черный парус скользил над водой карельского озера Тиллиярви.

Или же это началось еще раньше, когда в «диких гаражах» он взял в руки «фермерский» «ТОЗ-106» и перестрелял с подачи (по просьбе? по приказу? по предложению?) милейшего Игоря Палыча Шахова группу наркоторговцев?

Нет. Нет, это началось 10 сентября на Южном кладбище, возле могил Вячеслава и Иришки Мордвиновых, убитых наркотиками. Вот когда и где начался его путь в Учреждение ОД-1/Т-2!

…Иван Таранов сидел на корточках в «VIP-купе» экспресса под названием «Владимирский централ». Он сидел с закрытыми глазами, обхватив руками голову… А колеса стучали, стучали, стучали, и их грохот сводил Таранова с ума.

Экспресс, пассажиром которого Иван стал по своей воле, мчался. Его маршрут был неизвестен. Конечный путь назначения – тем более… и стучали колеса.

10 сентября 2000. Санкт-Петербург

Роман Собакин, известный в криминальных кругах Владимира под прозвищем Волк, ликовал – он, кажется, нашел «золотую жилу». Или, по-другому, дело на миллион. Волку было уже тридцать пять лет, и кое-чего в жизни он добился – примерно год назад Волк выдвинулся в бригадиры группировки Козыря.

Это произошло после того, как Рома сдал ментам Тимофея, который был действующим бригадиром и под которым Волк, собственно, ходил. Шаг, в общем-то, рискованный – если бы братва вдруг узнала, кто спалил Тимофея, то… Но Волк все сделал по-умному, анонимно, и менты захватили Тимофея с двумя стволами на кармане.

Он попадал уже не в первый раз, дважды откупался, а вот на третий раз не вышло. Тимофей получил реальный срок и отправился в город Урюпинск Волгоградской области – отбывать свои два с половиной годочка. А Волк занял его место. Все считали, что это правильно: Тимоха Волка уважал, сам и подтянул в группировку.

А до этого Собакин гоп-стопом промышлял. На дурь и дешевые кабаки хватало… но не более того. Да и риску много больше. В любой момент можно погореть. А на хорошего адвоката денег у обычного грабителя нет.

Другое дело – в группировке: и риску меньше, и стабильная зарплата идет, и, в случае чего, можно рассчитывать на серьезную помощь братвы.

Под крылом у Тимофея Волк заматерел, купил первую в своей жизни тачку – потрепанную «ауди». А спустя год – вполне приличный «БМВ». Дурью стал пренебрегать, баловался иногда кокаинчиком. Но знал меру. Помимо постоянной любовницы Веры Кораблевой завел еще одну пассию – шикарную центровую проститутку по прозвищу Мэрилин.

Раньше он даже не мог мечтать о такой телке – не по карману. Сутенер Мэрилин попытался качать права. Волк понимал, что сутенер прав, но, прихвативши с собой Губана, нанес сутенеру визит. Губан – дебил отмороженный – избил сутенера бейсбольной битой, а Волк на него помочился… Потом, правда, получил выговор от самого Козыря.

Негоже, сказал Козырь, так поступать… негоже из-за путаны мараться. Но – обошлось.

За спиной у Волка были уже две судимости. Первый срок он отбывал за грабеж в Таджикистане. Тогда независимый нынче Таджикистан был еще союзной республикой. А зона была беспредельная – все за бабки. Нет бабок – так и зимовать будешь на улице, под звездами. Есть бабки – сыт, пьян и нос в табаке.

Волк влетел на грабеже, и самый гуманный в мире таджикский суд бодро влепил ему четверик. Родных, кроме престарелой, полуслепой, испившейся матери в Гусь-Хрустальном, у Волка не было.

И, соответственно, на какую-то поддержку с воли рассчитывать не приходилось… Волк сразу понял, что пропадет он здесь – молодой и чужой всем – ни за грош: земляков нет, связей нет, денег нет. Местные блатные с хозяином общий язык нашли, на пару беспредельничали.

А сам хозяин – хитрый подполковник Мирзоев – только бабки шинковал: открыл пошивочную мастерскую, два художника у него картины писали на подношения начальникам, а один спец номера на угнанных тачках перебивал.

Машины угоняли из Узбекистана, прямо на зоне перебивали номера и переправляли в Киргизию… Волк понял, что пропадет здесь… если не заставит себя уважать.

В первый же день с него попытались снять кроссовки – вещь в 86-м году модная, дефицитная. Он отказался отдать свою обувку, и тот, кто «попросил» Рому «сделать подарок», стал его бить. Здоровый был чеченец – метра под два ростом. И Волк ринулся на обидчика.

Чеченец такого яростного отпора не ожидал – отступился. А Волка заметил один из местных авторитетов – дангаринец Хумидин. Он и взял салагу под крыло. Когда вечером чеченец Мага пришел с двумя подручными за кроссовками и местью в карантин к Волку, ему очень вежливо сказали: ты не прав, уважаемый Мага.

Мага все понял, связываться с дангаринской командой не стал. Спустя полгода Мага начал торговать на зоне кайфом. И – совершил ошибку: торговать наркотой было позволено только таджикам. И то – с благословения хозяина и за долю. Магу избили до полусмерти.

Больше всех старался Волк… избиение наблюдали полтора десятка зэков, но никто из них даже не пикнул, за Магу не вступился.

Источник: https://detectivebooks.ru/book/3408882/?page=1

Рассказ «Анфимыч»

В поношенной зэковской униформе, в стоптанных кирзовых коцах, с новой фуражкой «полицайкой», надвинутой до бровей, низкорослый, начинающий полнеть Анфимыч выглядел смешно и даже нелепо, словно постаревший, но всё ещё бравый солдат Швейк, заблудившийся во времени и попавший в советский плен вместо русского.

Страна боролась с пьянством и хулиганством, поэтому Анфимычу, с учетом его пролетарского происхождения и боевых заслуг на фронте, присудили за мелкое хулиганство небольшой срок лишения свободы.

И лагерную, бэушную одежду, и эту грубую обувку теперь ему предстояло носить до освобождения, но не так уж долго — всего-то четыре месяца с хвостиком!..

И Анфимыч, в силу своего неунывающего нрава, посчитал всё это за мелочи лагерной жизни, кроме фуражки «полицайки», которую почему-то сразу же невзлюбил и упорно ходил по зоне с непокрытой головой, блестя загорелой лысиной.

В бараке, особенно, в своей секции, весёлый и общительный Анфимыч прижился сразу. Его зауважали не только за солидный возраст и умение травить анекдоты и байки, но ещё больше за боевой, настырный характер, проявленный в истории с почтовой посылкой, которую отравила ему на зону жена.

Посылка с передачей жены до него по непонятным причинам так и не дошла, но злополучная её судьба, а самое главное активность Анфимыча в этой истории вскоре стали достоянием всей зоны.

Сначала Анфимыч проел плешь на головах отрядного и замполита зоны по поводу своей посылки, а затем добрался до самого Хозяина — начальника колонии, бывшего фронтовика и полного кавалера ордена Славы всех степеней. Анфимыч с Хозяином, как настоящие фронтовики, быстро подружились. И начальник колонии пообещал ему, что доведёт странную историю с пропажей посылки до победного конца.

Однако дело с посылкой почему-то застопорилось и отрядный с замполитом уже шарахались от Анфимыча, как от прокажённого, избегая настойчивого зэка-фронтовика. Да и сам Хозяин по этой же причине не стремился теперь попадаться ему на глаза.

На зоне, после вечернего туалета, Анфимыч обычно надевал футболку, атласные шаровары и, улёгшись на нары у окна, думал о своей жене и вспоминал прошлое.

А думать ему было больше не о ком, поскольку остались они с ней одни… Жену подростком в войну фашисты угнали в Германию на подневольные работы.

По возвращению на родину она ещё некоторое время провела в трудовых лагерях для перемещённых лиц, а после всех этих странствий и напастей, чем-то переболев по бабий части, потеряла способность к деторождению.

Читайте также:  Книги про художников

Об этом, как об окончательном приговоре, они узнали пять лет спустя после женитьбы, и были страшно огорчены, но страдала от этого, разумеется, больше всего Ксения — жена Анфимыча.

Мать Анфимыча к тому времени умерла, а старшая сестра, потерявшая на фронте мужа, успела нарожать ему детей до войны и теперь изредка ворчала: «Ксению твою, видать, в девках ещё сглазили или порчу на неё каку наслали…»

Анфимыч отмалчивался, но с годами всё более и более ощущал некую пустоту в их семейной жизни, однако виду не показывал, разговоры на эту тему не заводил и Ксению ни в чём не упрекал.

Оказавшись нынче вдали от дома, Анфимыч, как бывалый человек, чтоб скрасить унылые лагерные вечера, травил перед отбоем в своей барачной секции анекдоты, а порою забавно рассказывал правдоподобные байки из собственной жизни.

— Утром встречаю Петьку Смирнова — гляжу, а у него синяк здоровый под глазом!.. Да и вид — не то смурной, не то будто обиженный! — рассказывал Анфимыч одну такую историю своим молодым соседям. — «В чём дело?!» — спрашиваю его, а Петька от меня лицо воротит и заявляет: «Я с тобой больше пить не буду!» — «Отчего, Петруха?!» — удивляюсь я, а сам после вчерашнего ничего не могу вспомнить.

«Когда мы дома у тебя выпивали, плохо с тобой стало — я обеспокоился, уложил тебя на диван, наклонился и стал спрашивать, что случилось… А ты вместо слов промычал что-то и ногой меня лягнул — прямо в лицо!.. Затем вскочил с безумными глазами и швыряться стал, чем попало… И табуретку запустил в меня — едва увернулся!..

Хорошо, что Ксюша вовремя пришла и успокоила тебя — пса бешеного!» — рассказывает мне Петька, а я мозгами раскинул, памятью напрягся… Помню — где-то залёг, в окопе, что ли?!.. А потом привиделось, будто фрицы меня окружают… Один в каске, мордатый такой, совсем близко подполз, наклонился ко мне и что-то лопочет по-ихнему.

Ну, я и врезал ему ногой, что было мочи, а потом, не знай, откуда силы взялись — вскочил и стал гранаты метать по ненавистным фрицам!.. Во, что бывает… И не помнишь, что в пьяной горячке творил!.. Рассказал всё это Петьке — гляжу, а он не верит — ещё с бо́льшей опаской на меня зырит и говорит: «Всё равно с тобой больше пить не буду!» — «Вот и хорошо — нам больше достанется», — отвечаю ему.

С тех пор Петьку Смирнова, как отрезало, и больше он ни разу со мной не выпивал, аж до самой своей смерти!.. Вот такая, брат, бывает горячка… с последствиями.

Кто-то из ребят помоложе просил Анфимыча:

— Ты про фронт, Анфимыч, про войну лучше что-нибудь страви!

Анфимыч задумывался, а потом отвечал:

— Война — это не байки, там людей каждый день убивают!

— Тебя ж не убили — живой!.. И байки ловко плетёшь! — возражал кто-то с подвохом.

— А потому живой, что со смертью дружил! — отшучивался Анфимыч.

— Как это?!.. Как?! — раздавались голоса.

— Просто… Проще пареной репы! — улыбался Анфимыч. — К земле надо чаще прижиматься, как к родной бабе!.. И во время окапываться!.. А время нет — залягай в свежую воронку — точняк пронесёт!.. И не высовывайся, почем зря!.. А я к тому ж росточком мал был — мишень неприметная… Вот и вся премудрость!

— У нас Хозяин, во какой дылда!.. А уцелел и в орденах, говорят, ходит! — вспоминал кто-то начальника колонии.

— Хозяин в разведроте служил — там отношения со смертушкой особые, — со знанием дела пояснял Анфимыч и добавлял на полном серьёзе: — Хозяин у нас фартовый и мужик, вообще-то, геройский!

Соседи с Анфимычем молчаливо соглашались — в бараке хвалить или ругать Хозяина было не принято. Перед отбоем каждый думал о своём, что было ему ближе, а обсуждать военное прошлое Хозяина и его фартовость никто не хотел.

Однако в промзоне, на новом производственном корпусе, где Анфимыч работал в строительной бригаде, его дружеские отношения с Хозяином использовались в общественно-корыстных целях. После обеда работать зэкам не хотелось и чтобы продлить послеобеденный перекур с бо́льшим кайфом, бригада почти в полном составе забиралась на крышу новостройки.

Иногда на территории промзоны появлялась крупная и приметная ещё издали фигура начальника колонии в простеньком льняном костюме и кепке. Хозяин по фронтовой привычке шёл, пригнувшись, быстрыми, широкими шагами, будто двигался по простреливаемой местности.

Его сразу кто-нибудь замечал и раздавался тревожный голос:

— Анфимыч, Хозяин на горизонте — отвадь бугая!

Анфимыч вставал до приближения Хозяина, подходил к краю крыши и почти кричал, обращаясь к нему:

— Гражданин начальник!.. Осуждённый Анфимов… Разрешите обратиться?! — и тут же, не дожидаясь никакого разрешения, продолжал кричать вопрошающе-жалобным голосом. — Как там мои дела с посылкой, а?!.. Что-нибудь прояснилось, гражданин начальник?

Хозяин резко оборачивался на голос Анфимыча и, застыв от неожиданности в полусогнутом виде, какое-время соображал, но не найдя подходящих слов, лишь отмахивался своей ручищей от настырного зэка, мол помню, не забыл и сделаю, что обещал.

— Хорошо, гражданин начальник… Хорошо! — бодрым голосом говорил Анфимыч, однако не успокаивался и продолжал орать: — Скоро срок кончается, а я положенную посылку до сих пор не получил!.. Я, гражданин начальник, её так не дождусь…

— Получишь, Анфимов… получишь! — хрипло отвечал ему Хозяин и, махнув от отчаяния в последний раз рукой, неожиданно устремлялся быстрым шагом в противоположную от новостройки сторону. На этом эпизодическая роль Анфимыча, как пугало для Хозяина, завершалась и довольные зэки спокойно продолжали большой, послеобеденный перекур с дремотой.

На самом деле посылка Анфимыча уже не волновала. Письма от жены приходили исправно, а это для него было важнее.

Ксения писала, что уволилась с текстильного комбината — она и раньше жаловалась, что работать на комбинате ей тяжело — сказывается возраст да сноровка уже не та… И нынче устроилась работать нянечкой в городской дом-малютки и, видимо, как полагал Анфимыч, неспроста.

А в последнем её письме это всё и подтвердилось. В дом-малютки, как писала Ксения, она поступила не просто так — она хочет выглядеть среди брошенных малюток такого, к которому её сердце ляжет, а уж потом и забрать его оттуда.

Планы жены озадачили Анфимыча, и он ответил ей, чтобы она не торопилась, а дождалась его возвращения для основательного обсуждения такого дела. До освобождения Анфимычу оставалось совсем немного, и он, уже по привычке, после вечернего туалета надевал чистую футболку, атласные шаровары и, улёгшись на нары у окна, вспоминал прошлое и думал о своей жене.

Анфимыч представлял, как вернётся домой и вечером, после ужина, она наденет свою любимую чёрную шёлковую сорочку с кружевами, и они улягутся на диван. Ксения будет казаться ему самой желанной и восхитительной женщиной… Она начнёт щекотать Анфимычу ухо, нашёптывая горячим голосом сказочные слова, а он станет ласкать её сладкую и ещё упругую грудь.

А история со злополучной посылкой разрешилась для Анфимыча за неделю до его выхода на свободу. Её, как говорят, разбомбили где-то на пересылке почтовые воры, выкрав из неё лишь лакомые для них продукты.

Получив остатки от всего того, что ему отправила Ксения, Анфимыч почти всё раздал по дороге в свой барак.

Уже недалеко от КПП, на ступеньках лагерной больнички, он увидел сидящего с задумчивым видом старого грека с грузинской фамилией из инвалидного, как шутили на зоне, мото-костыльного барака.

Старый грек, бывший работник торговой сферы, дотягивал большой срок за хищение социалистической собственности в крупных размерах, и уже давно забытый всеми на воле, ничего по этой причине оттуда не получал… И многие зэки, возвращаясь с КПП, делились со стариком передачами от родных и близких людей. Сделал это и Анфимыч, оставив ему добрую треть своей разграбленной посылки.

Тёмно-карие, маслянистые глаза старика заблестели ещё сильнее и он тихим, почти беззвучным голосом, благодарил Анфимыча. А чтобы окончательно забыть про посылку, Анфимыч пустил её остатки на вечерний чай в своей барачной секции.

Оставшиеся дни тянулись долго, а когда наступил день освобождения, то утром радостный Анфимыч сначала попрощался в секции со своим единственным земляком, потом с ребятами из бригады, затем со знакомыми ему мужиками из соседнего барака и после этого отправился на КПП.

В родной город Анфимыч прибыл на рассвете проходящим поездом, толком не выспавшись. Стойкий туман окутал пустынные улицы, автобусы ещё не ходили, и он, почти никакого не встречая, добрался пешком до своего дома.

Дверь, несмотря на протяжные звонки, никто ему не открывал и Анфимыч забеспокоился… Был субботний день, а Ксения даже в выходные не любила разлёживаться.

Тогда он постучал, однако на стук отворилась лишь дверь напротив, откуда, не здороваясь, выглянула, кивнув головой, ещё заспанная соседка. Она сказала ему, что вчера у Ксении случился сердечный приступ и её на скорой помощи увезли в первую городскую больницу.

Умолкнув, она застыла с грустным видом, протянув ему связку ключей. Анфимыч взял их и, не говоря ни слова, вышел из подъезда.

На улице он остановился, задумавшись, а потом неожиданно заторопился и, срезая путь, побежал трусцой в сторону пустыря. За ним располагалась конечная остановка единственного маршрута, по которому ездили редкие автобусы в нужную Анфимычу сторону. В утреннем тумане он сумел разглядеть стоящий автобус и припустился во весь дух, боясь опоздать на первый рейс.

Две бездомные собаки, бродившие по пустырю, остановились, увидев бегущего человека, но вслед за ним не бросились, а только погавкали с ленцой и быстро успокоились.

Где-то в небе резко завыл самолет, кружа над городом от непогоды.

Знакомый звук настиг задыхающегося Анфимыча на середине пустыря — у него вдруг сжало в висках, а затем кольнуло и ударило резкой болью в самое сердце… В глазах у него стало темнеть, а он всё ещё нёсся по инерции.

И самая ближняя на пустыре яма показалась Анфимычу в эти мгновения дымящейся после разрыва бомбы воронкой, когда-то спасший его от смерти, и он летел ей навстречу, спотыкаясь и падая…

В бараке про Анфимыча забыли бы, наверное, быстро, если не его пустующее место на нарах: новый этап на зону ещё не прибыл, а среди обитателей секции не нашлось желающих с приближением холодов спать у окна. И поэтому вечером, перед отбоем, кто-то, увидев незанятое до сих пор место Анфимыча, вспомнил про него и произнес:

— Жалко Анфимыча нет… Некому теперь байки травить… Тоска!

А кто-то с верхних нар спросил с недоумением:

— Так я не пойму: за что он срок такой смешной схлопотал — за бабу свою, что ли?!

— Нет, не за бабу… У него ни бытовуха, ни семейный дебош… Жена ему письма писала и даже посылку послала! — возразил голос с нижних нар и добавил со смехом: — Все ведь помнят эту историю с посылкой, а?!.. Он ей Хозяина даже достал!

Мужики оживлённо загалдели, а кто-то спросил про Анфимыча у единственного его земляка в секции:

— Так за что Анфимыч залетел, а?.. Ты ж, зема его — должен знать!

— Он в парке городском пенсионера по роже треснул, — ответил земляк Анфимыча и, чуть погодя, добавил: — А пенсионер оказался молодой, но заслуженный… Во время войны директором хлебозавода работал… где-то на востоке.

— А за что треснул-то? — поинтересовался молодой парень.

— Пенсионер рассказывал, что в ту пору любая баба его была… И хвалился, мол, много девок попортил… Вот, Анфимыч, ему и врезал!.. Говорят, если не скрутили его, он бы пенсионера до смерти забил!

— И правильно бы сделал! — разом послышались чьи-то голоса.

— Анфимыч по пьяни бешеный… — уточнил земляк. — А так мужик, что надо!

Обитатели барака ещё немного посудачили за жизнь, потом в секции наступила тишина, которую нарушил громкий и молодой голос с верхних нар:

— Шнырь, руби свет — спать пора!

Шнырь выключил свет — в секции стало темно и барак, как и вся зона, погрузился в промозглую октябрьскую ночь. Битва за урожай в стране уже завершилась, но всё ещё продолжалась борьба с пьянством и хулиганством, и завтра на зоне ждали большой этап…

***

Приглашаю Вас стать участником и подписчиком сообщества «Новеллы и повести 21 века» ВКонтакте. Если желаете быть автором или читателем современной российской прозы без фэнтези, гламура, филологической мути и псевдоинтеллектуальной зауми, то жмите на эту ссылку.

Источник: http://hotylov.ru/?page_id=7663

Ссылка на основную публикацию